Глава 14

Я так и не успела договорить, как десантник полетел вниз вместе со старым деревянным заборчиком, огораживающим дом, и теперь лежал на земле, ошарашенно разглядывая свои порванные джинсы и грязную, некогда белоснежную, футболку.

— А рассказывал ты про свой первый день в армии, — еле сдерживая рвущийся наружу смех, помогла ему подняться и теперь мы вместе отряхивали одежду от налипших листьев и комьев земли.

На шум выбежала Никитична, и ахая принялась нарезать круги вокруг поверженного забора.

— Не волнуйтесь. — смущенно пробормотал Рогозин, я вам новый поставлю, лучше прежнего.

— Он поставит, — я, не зная, куда деваться от стыда, погрозила ему кулаком и направилась к дому.

— Ну если поставит… — пробормотала Никитична и вздохнула.

— Я прямо завтра. Вы даже глазом моргнуть не успеете, а новый заборчик будет красоваться во дворе. Самый красивый забор будет.

— Ла ладно… Этот-то уже н ладан дышал, ты и не виноват вовсе. Не убился хоть?

Женя помотал головой и вновь принялся уверять, что не успеют первые петухи прокричать, а он уже все починит.

— Не надо с петухами, мы еще спать будем.

— Не надо, значит не надо.

— Иди уже, — давясь смехом пробормотала я, пожалев неудавшегося донжуана, а сама вслед за бабулей пошла в дом.

* * *

Рогозин приехал утром, как и обещал, но хоть не с петухами, и то ладно. Вместе с ним приехали бравые ребята на газели, погрузили старые деревяшки, что-то там замерили и отчалили, пообещав еще вернуться. Сам же Рогозин сказал, что заедет в час, чтобы отправиться на встречу с Машей.

И вот, в половину второго мы уже въезжали в маленький дворик серой хрущевки, стоявшей обособленно от других домов. В первый подъезд дверь была нараспашку открыта, вонь стояла непередаваемая и я зажала нос, пока понималась на четвёртый этаж.

Дверь нам открыли не сразу, а лишь после пятого звонка. На пороге стояла высокая полненькая блондинка и вяло жевала огурец.

— Чего вылупились? На диете я.

Рогозин развел руками и уже хотел зайти внутрь, как девчонка гаркнула:

— Стоять! Про мужика речи не было.

— Он тихий, — пробормотала я, — тихонько посидит в уголочке и мешать не будет. Кстати, не женатый, — шепнула я, наклоняясь к ней поближе.

Маша понятливо кивнула, поправила волосы и уже более томно произнесла:

— Проходите, мужчина.

Меня приглашать она сочла излишним, но я не обиделась. Шагнула вслед за Женей и вновь захотела зажать нос. Судя по изменившемуся лицу десантника его не меньше, чем меня пробило амбре.

— Ну и чего хотели? — Маша расположилась на замызганном и засаленном кресле. Нам сесть оказалось некуда.

— Да, собственно, про Асю узнать хотели.

— А… вообще без понятия, я-то еще думаю, чего у нее телефон недоступен, но, мало ли… потеряла или сменила. У меня своих забот. Ну ты помнишь. — кивнула она мне.

— А сможете что-то рассказать про нее?

— А что тут рассказывать. Папаша пьянь ее под дружка подложил, когда ей тринадцать было. Мать не знала, да он и сам не вспомнил. Утром только удивлялся, откуда бабло взялось. Прикинь?

Женя вздохнул, а я так и стояла, молча разглядывая сонную муху на подоконнике, упорно бьющуюся головой о стекло. Мне нечего было сказать, давно уже стало все ясно.

— Аська-то девка вообще-то неплохая, но слаба на это дело. А может и неслаба. Пойди ее разбери. Бабки. Миром рулят бабки. Нет бабок, нет мира.

Философские размышления переврал звонок телефона. Женя извинился и вышел, а я спросила еще волновавший меня вопрос:

— Может у нее парень был?

— Да нет вроде. Я бы знала… хотя…

Она задумалась и потянулась за сигаретой. Чиркнула зажигалкой, а я решила, что так и умру в этой квартире от смеси запахов.

— Что, не куришь? — засмеялась Маша, — ладно уж, можешь открыть окно.

Уговаривать меня не пришлось. Я настежь распахнула пыльную форточку, к которой кажется лет пять никто не прикасался. Вдохнула свежий воздух с улицы и чуть не прослезилась, вернувшись обратно, в реальность этой комнаты.

— Погоди, кажись, вспомнила я кой-чего. Мужик какой-то приезжал несколько раз, она ещё хвасталась, что он ее на работу пристроит.

— Клиент? Друг?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Ну наверное не за красивые глаза. Хотя за Аськины-то глаза, да не зная, чем занимается… она ведь красотка.

— Да, я видела фото.

— Папаша у нее козел, — по второму кругу завела Маша. И я подумала, что эдак она забудет, о чем речь шла.

— Вы мне про мужчину этого расскажите поподробнее, пожалуйста.

Маша смачно затянулась и выпустила дым кольцами, радуясь этому факту. Как ребенок мыльным пузырям.

— А чего про него говорить? Какой-то ферзь, я его не видела ни разу. но машина иномарка точно. Я еще тогда понадеялась, что она и меня потом пристроит куда. Ну не проституткой, конечно. — тут же смутилась девица.

— А может быть она с ним уехала?

— Может и с ним, — Маша пожала плечами и кажется совсем потеряла интерес к нашему разговору.

— Ну спасибо вам. Вы мне только телефон ее запишите пожалуйста.

Маша долго искала клочок бумаги, и я даже пожалела, что не ношу с собой блокнот с ручкой. Наконец нашла и, извиняясь, протянула:

— Вы только не подумайте, что мне все равно. Просто… я ее предупреждала не раз. Мы короче на самом деле поругались сильно, и я до сих обижалась, а сейчас думаю вот, а что, если я ее никогда больше не увижу, а?

И так по-детски на меня посмотрела, будто я волшебница и прямо сейчас сделаю так, что Ася найдется.

Я молча и чуть виновато пожала плечами и протянула ей обещанные деньги.

— Да не надо. Не возьму я. — она скрасила на груди урки и грустно покачала головой.

— Возьмите, маме передайте. Ей очень нужно сейчас. И сами съездите. Она там одна…

И вдруг… губы девушки дрогнули, и она заплакала.

Я даже попятилась, таким неожиданным оказался этот ее порыв.

— Я… съезжу. Сегодня же поеду. Спасибо вам.

— Ну что? Есть какие-то соображения, что делать дальше? — спросила Женю, вкратце поведав ту часть разговора, при которой он отсутствовал.

Мы понуро плелись к машине и мне казалось, что это тупик. Станция конечная, можно выходить и начинать жить обычной жизнью.

«Будто ты половину этой жизни сыском занималась»… — ехидно подумала про себя.

— Ну… нужно вернуться в деревню, поговорить с местными еще раз. Опять же участковый. Ну должен же он хоть когда-нибудь на месте быть. Может кто и вспомнит все-таки номер машины, или самого парня. Раз уж Маша говорит, что они не первый раз встречались.

— Ну да, давай так и поступим. Стоп.

Я резко затормозила и уставилась на Рогозина.

— Что? — спросил недоуменно, разводя крепкими мускулистыми руками.

— Ничего… — буркнула в ответ.

На самом деле я хотела спросить какого черта он со мной носится, но потом подумала, что… короче, пусть будет. Сильное мужское плечо никогда не помешает такой хрупкой и авантюрной девушке как я.

Десантник закатил глаза и предложил заехать куда-нибудь пообедать.

— Мы теперь как птички неразлучники?

— Попугаи, — поправил он.

— Да неважно! Ей богу, я уже начинаю переживать, что нас с тобой запишут в пару.

Женя склонился надо мной подобно горе, и дыхание тут же спёрло. Не иначе как от страха, ага.

— А что, кто-то так сильно против?

— Против, — я выскользнула из его уже потянувшихся могучих рук и показала язык.

Детский сад, однако… ой я интересная натура…

Уверена, что Рогозин был того же мнения, но он только улыбнулся и подмигнул в ответ.

— Ну так как насчет пообедать?

— Поехали. — обречённо буркнула в ответ, — но только не долго. У меня в ночь смена.

— Опять?! Да ты так скоро упадёшь! — казалось, Женю и впрямь волнует мое самочувствие, по крайней мере выражение его лица его было очень похоже на выражение лица моей мамули, когда она тревожилась за меня.

— Не опять, а снова. Работать, работать и еще раз работать. Волка ноги кормят, слыхал?

Рогозин что-то недовольно пробурчал и повез меня в кафе.

* * *

Всего месяц назад я была обыкновенной студенткой четвертого курса, жила с парнем в старой однушке на краю города и не помышляла о том, что совсем скоро моя жизнь круто изменится. Я рассталась с парнем и подругой, переехала в уютный домик к милой старушке, шатаюсь по городам и весям с едва знакомым парнем в поисках пропавшего человека и работаю в психбольнице.

По-моему, неплохое начало новой жизни, в которой нет места душевным терзаниям по бывшему, а есть только светлое будущее. Ура! Ах, ну да, забыла еще сказать, что именно сегодня меня выгнали с работы, с формулировкой «по сокращению штата», как только я заикнулась об отгуле на следующую смену.

С такими мыслями я вяло тащилась с работы, когда все только-только на нее шли. Впереди меня ждали пара часов сна и ненавистный кабинет Петровича. Как я буду жить дальше, на что — сейчас даже это волновало мало. В голове, как всегда, после ночной смены звенящая пустота и… всё. Сейчас меня волновало только одно, а именно сон.

К счастью Петровича на месте не оказалось, ушел с утренним обходом и так где-то и остался, а я, немного выспавшаяся в промежутке между теперь уже бывшей работой и бесплатными отработками в больнице, вяло ковырялась в документах.

В дверь постучали и на мое «да» в проеме показалась рыжая Эмкина голова.

— Чего да?! Бегом во вторую палату. Там Петрович всех наших собрал.

Я чертыхнулась, ну конечно, меня-то кроме подруги никто позвать даже не удосужился.

В палате кроме нас, студентов, и Петровича не было никого. Все койки убраны, кровати — сиротливо зияют голыми железными сетками.

— Ну что, братья мои меньшие… пришло время собирать камни.

Мы переглянулись, не зная, чего ожидать от препода.

— Вот ты, — тут Петрович указал на меня пальцем.

— Я?

— Да, ты… ты думаешь, никогда не заболеешь?

Я не нашлась, что на это ответить. Да ничего я такого не думаю. Но с Петровичем никогда не знаешь наверняка, что лучше — сказать, или промолчать.

— Вот! Ты никогда не знаешь, что тебя ждет уже завтра, не то, что через год, или пять. Впадешь ли ты в деменцию, и будешь мазать собственным калом стены или убьёшь родного человека по приказу голосов, когда к тебе незаметно подкрадётся шизофрения.

Мы молчали.

— Потерять разум это самое страшное, что может случиться с человеком…

— С другой стороны, — вдруг зачем-то ляпнула я, — ты же не будешь этого понимать. На мой взгляд самое страшное, это когда твой родной человек болен. А если ты сам, то уже все равно.

Ну вот… лучше бы я молчала все-таки.

Петрович недовольно посмотрел на меня и ехидно ответил:

— Еще раз перебьешь, и я подумаю, что ты точно сумасшедшая! Потому что говорить здесь можно только тогда, когда я скажу. Тебе ясно, Громова?! Или мне по буквам повторить?

Я подняла руки вверх, показывая, что капитулирую, а Эмка покрутила пальцем у виска, мол, чего я ерундой занимаюсь, связываясь с вредным преподом. Уж за столько-то лет могла бы и запомнить.

Но, к счастью, в этот раз все обошлось малой кровью и уже спустя час после философского припадка Петровича, нас отпустили восвояси. Я радовалась окончанию пыток так называемой практикой, Эмка последней завтрашней смене, остальные не знаю чему, но наверное тому же.