17

Где-то на четвертый день я перестала удивляться тому, что телефон вибрирует каждые двадцать минут.

Сначала это было забавно – Миша звонил с вопросами про тетради, про форму, про то, где лежат носки. Я отвечала с чувством превосходства, попивала коктейль, переглядывалась с Наташей и мы тихо злорадствовали. Но к середине недели частота звонков выросла, а тональность Миши изменилась. Теперь он не просто спрашивал – он паниковал.

– Маш, я положил Марине в рюкзак телефон, но она говорит, что нужен пауэрбанк и что не хватит заряда на день. Мы что там, на соревнованиях весь день будем?!

– Посмотри когда у нее выступление по расписанию. Нужно приехать за два часа до. Плюс еще дождаться последнего выступающего и нужно время на награждение.

– А где взять расписание?

– В закрепе чата соревнований.

– А что, есть еще отдельно чат для соревнований?!

– Добро пожаловать.

Потом был такой звонок:

– Машуль, Марина в трех номинациях: соло, дуэт и общий танец. И все в разное время.И при этом мне нужно умудриться в середине этого мероприятия отвезти Матвея к зубному. Нельзя его как-то отменить? У пацана всего-то зубов там

– Нет, к нему запись на месяц вперед, еще один месяц, боюсь Матюша без зуба останется совсем.

– А это нормально, что соревнования с 7 утра до 7 вечера? А чтобы быть готовыми к семи, это надо проснуться в 5! А то и в 4! Зачем они так мучают детей? И родителей!

– А ты думал, что те три видео, что я тебе присылаю, которые ты иногда даже не смотришь, я управляюсь за полчаса, а дальше кофе гоняю с мамашками и из танцев?

– Если бы только кофе

– А ты пробудь на соревнованиях от 7 и до 7 – потом поговорим.

– Маш, нам еще квитанцию на оплату за садик дали, мы что реально так мало платим за садик?

– А ты зайди в чат садика, спроси какие еще сборы на ближайший месяц и узнаешь

– Ты напоминалку прислала: оплатить коммуналку. А где?

– В папке «коммуналка».

– У нас есть папка «Коммуналка»?

– Ты её видел сто раз. Она синяя.

– А почему у нас всё синее, Марь? Тетради синие, папки синие, я уже боюсь синего цвета!

И еще один замечательный звонок:

– Марь, Матвей отказывается есть обед. Я сварил пельмени. Он говорит, что они не такие, как ты делаешь.

– Ты их переварил?

– Не знаю. Он сидит и плачет. Я тоже хочу плакать.

Наташа слушала эти разговоры, лёжа на соседнем шезлонге, и периодически комментировала. Когда Миша сообщил, что пельмени развалились, она сказала:

– Предлагаю открыть фонд помощи одиноким отцам. Сбор средств на нормальные пельмени и терапию.

А когда он спросил про коммуналку, она добавила:

– Напомни, ты зачем за него замуж выходила? Из-за внешности? Потому что явно не из-за гениального ума в бытовых вопросах

Но к вечеру четвертого дня ситуация начала выходить из-под контроля.

Я легла рано, с книжкой и чаем, но ровно в 23:15 телефон завибрировал так, что я подпрыгнула на кровати.

Миша.

Я взяла трубку и услышала его громкий, почти истерический шёпот:

– Марь! Тут такое дело. Я не знаю, что делать. Кот у кота помнишь, мы его кастрировали перед твоим отъездом?

– Ну, помню. И что?

– У него, блин, яйца распухли. Они огромные. Он сидит на кресле, у него между ног такие два ну, как шары. Я не шучу. И он орёт. Он орет так, что я уже не знаю к кому везти: к ветеринару или экзорцисту. Я короче вызвал ветеринара, тот говорит – послеоперационный отек, бывает, пройдет. Но он не проходит! И кот орет! Я не сплю третью ночь. Дети не спят. Я очень хочу спать, Марь!

Я закрыла рукой рот, чтобы не рассмеяться. Рядом заворочалась Наташа, приподнялась на подушке и посмотрела на меня вопросительно.

– У Баси яйца распухли, – прошептала я ей. – Он орёт. Миша не спит.

Наташа издала странный звук – не то кашель, не то смех – и уткнулась лицом в подушку. Её плечи тряслись.

– Марь, ты чего молчишь? – продолжал Миша. – Ты помнишь, у нас было такое, когда Матвей плакал ночами? Ты говорила, что это колики. Вызывала врача, делала массаж, носила на руках. Как ты выживала? Я тут с котом уже на грани. Я ору на него, он орёт на меня. Дети орут. Черепаха, записывает и по-любому кому-то докладывает. Дом превратилась в филиал зоопарка.

Я наконец позволила себе улыбку. Где-то глубоко внутри я чувствовала жалость, но на поверхности – тень злорадства.

– Миш, успокойся. Отек спадает через три-пять дней. Дай ему противовоспалительное, которое прописал врач. И носи его меньше на руках.

– Я его не ношу! Я ж не осьминог! Я и так ни хера не успеваю! Он сам ко мне приходит и орёт. Прикинь, прямо в лицо. Я не знаю, чего он требует! Может, он хочет есть. Может, он хочет на ручки. Может, он просто ненавидит меня за то, что у меня эти самые яйца еще есть и он взывает к справедливости.

– Скорее всего, последнее.

– Спасибо, утешила.

Он вздохнул, и вдруг в трубке послышался детский голос. Матвей. Он выхватил телефон у отца и закричал:

– Мама! Мама, ну когда ты плиедешь? Папа всё вдемя злой, кот олёт, Максим лугается, у нас закончились сушки, папа купил какие-то странные бублики, они твёлдые, я не могу их есть. Приезжай, пожалуйста!

У меня внутри что-то сжалось. Я представила их там – с орущим котом, с распухшими яйцами, с твердыми бубликами, без меня. Стало почти стыдно. Я хотела сказать: «Всё, я беру билет на завтра», но в этот момент трубку вырвала Марина:

– Мама! Папа сказал, ты скоро приедешь, а он врет? Ты приедешь? Я хочу, чтобы ты меня отвезла на соревнования!

Я сглотнула комок. Хорошо, что Наташа не видела моего лица в темноте. Я сказала настолько спокойно, насколько могла:

– Мои хорошие, я приеду через несколько дней. Вы молодцы. Мамы нет, но вы держитесь. Помогайте папе. Я вас люблю.

– Но папа ничего не умеет! – крикнул Матвей и, кажется, отдал телефон обратно.

Миша взял трубку и сказал устало:

– В общем, я тут понял, что ты делаешь, наверное, работу десяти человек. Потому что я один не справляюсь. Я даже не знаю, где у нас что лежит. И кот орет. Марь, прости меня за всё.

– За что именно?

– За то, что я не вникал. За то, что говорил «да чего там сложного». Сложно, Марь. Очень сложно!

Я молчала. Наташа смотрела на меня, и я видела её силуэт в темноте.

Она одними губами прошептала:

– Скажи ему, что он справится.

Я кивнула.

– Миш, ты справишься. Ты просто никогда не делал этого один. Ну, сейчас научишься. Всё будет хорошо.

– Я позвоню завтра, – сказал он. – Если кот не сожрёт меня ночью.

– Не сожрёт. У него другие интересы.

Мы попрощались. Я положила трубку и уставилась в потолок. Наташа села на кровати, включила ночник и посмотрела на меня внимательно.

– Ты чего? Переживаешь?

– Да, – призналась я. – Я думала, что злорадство будет длиться вечно, а теперь мне его жалко. Он там один, с детьми, с котом с распухшими яйцами. Он просит прощения. Мне кажется, я перегнула палку. Может, вернуться раньше?

– Стоп, – сказала Наташа строго. – Никакой жалости. Да, ему тяжело. Да, кот орет. Но это именно то, что должно было случиться. Он должен пройти через это сам. Если ты вернешься сейчас, он запомнит, что ты – спасательный круг, а не равный партнер. Он же сам сказал – он не знал, как сложно. Теперь знает. Ты не можешь его спасать всю жизнь.

– Но дети плакали

– Дети плачут каждый день из-за разбитой коленки или невкусной каши. Они плакали и перестанут. А Миша должен понять, что ты – не приложение к дому. Ты – его половина. И без тебя дом разваливается. Это нормально. Это не твоя вина. Это его осознание.

Я вздохнула. Она была права, конечно. Но внутри всё равно ныло.

Хотелось позвонить ему снова и сказать: «Бери детей и кота и приезжайте сюда. Я всё решу». Но я не сказала. Я осталась лежать, слушая, как в соседней комнате кто-то храпит, а Наташа ворочается и бормочет:

– Бедный кот. Бедный Миша. Еще более бедная ты, если вернешься раньше времени.