3

Так, ладно, главное успокоиться!

Но… как?!

У меня вместо купальника прошлогодняя бесформенная жижа. Ткань выцвела, резинки растянулись, а чашки так деформировались, что одна смотрела вверх, другая вбок.

Я надела его, глянула в зеркало – и расплакалась.

С таким же успехом можно было пойти на пляж в лопухах. (Он еще и зеленого цвета – ну картина маслом! Точнее, лопухами.)

Сняла это недоразумение, швырнула на кровать и начала открывать все ящики комода подряд.

– Мам, что происходит? – спросила Марина, заглядывая в комнату. – Пожар? Мы съезжаем или что-то ищем?

– Я ищу то, чего нет, – ответила я, вываливая на кровать кучу шмоток. – Я ищу свой нормальный купальник. И, походу, его не существует. Как и начала радуги.

А еще я искала свою шляпку, а когда нашла, поняла, что она выглядит как головной убор для пенсионерки на огороде, а не как роскошный аксессуар ухоженной милфы.

Ох, а платья! В каждом похожа на женщину, которая за годы домохозяйства забыла, что такое «выйти в свет». И так забыла, что Альцгеймер нервно курит в сторонке!

Итак, что мы имеем из летнего?

Платье с пятном от сока, которое не отстирывается. Ничем. В мусор.

Шорты, которые я купила ещё до третьей беременности – они застегивались только на честном слове и глубоком вдохе. А я не планировала себя сдерживать или в чем-то себе отказывать. Я вообще, судя по ощущениям, только в этом отпуске и поживу для себя. На фиг шорты!

Сарафан в цветочек, который Матвей однажды изрисовал фломастерами, потому что «хотел, чтобы мама была красивой». Ну… в принципе, если использовать новомодные салфетки из Китая, которые мне как-то посоветовали мамочки из садиковского чата… Отложим. Платью – шанс.

Я перебирала вещи, отбрасывала одно за другим, и с каждым выброшенным предметом чувствовала, как внутри меня нарастает паника. Я поняла, что у меня нет вообще ничего, чтобы выглядеть человеком, а не уставшей яжматерью.

Какая-то часть меня ждала, что сейчас я открою ящик, а там лежит идеальный капсульный лук: новый, модный, мой размер, мой цвет.

Ну, знаете, как в кино бывает – открываешь шкаф, а там раз, и всё твоё.

У меня там лежали два старых полотенца, высохший фломастер и дохлая моль. Так ей и надо! Сволочь, обожралась моей шубой из норки и погибла смертью жирной мученицы.

Черепаха Бенджамин Баттон, которую я поместила обратно в аквариум и переставила на тумбу, смотрела на меня с таким видом, будто хотела сказать: «Ну, подруга, ты попала».

– Мам, ты серьёзно куда-то собралась? – спросил Максим, стоя в дверях и скрестив руки. – Ты нас пранкуешь, да? Ты никогда никуда не ездишь. Ты даже в магазин без списка не выходишь.

Эй, что за недоверие? Как будто я сказала, что записалась в космонавты.

Я вытащила из шкафа старую сумку, которая помнила еще наши поездки с Мишей без детей, и начала кидать туда вещи, оставшиеся после моего «модного приговора»: майки, шорты, какую-то кофту, нашла пляжную шляпу, купленную лет пять назад, – она была пыльной и попахивала нафталином, но я решила, что винтаж не повредит.

– Я серьёзно, – сказала я, не оборачиваясь. – Ваша мама уезжает. В отпуск. Одна. С подругой. Без вас.

Последние два слова я произнесла с особым вкусом.

Марина охнула и закрыла рот рукой. Максим присвистнул. Матвей, который залез на кровать и пытался поймать кота за хвост, замер на секунду, а потом выдал:

– А папа точно умеет рассказывать сказки?

– О, да! – ответила я, даже не моргнув. – Папа тебе такую сказку расскажет – про короля, который не понимал, от чего устает его королева. Страшная сказка! Жуткая-жуть! И финал открытый…

Матвей, конечно же, не понял, но на всякий случай сделал большие глаза и притих.

В этот момент из гостиной донесся звук – сначала неуверенный, а потом нарастающий. Это Михаил Игоревич заговорил по телефону. Сначала тихо, потом всё громче.

– Алло, Сергеич, слушай, я завтра не приеду… Да, я знаю, что объект, отмени всё… Нет, не могу объяснить, дела… Какие дела? Личные, блин, очень срочные!.. Нет, не лечу, отмени командировку… Что значит «не отменяется»? Придумай что-нибудь, ты у меня на отмазки мастер!

Он расхаживал по гостиной, запуская пальцы в волосы. Я выглянула из спальни и увидела его: он стоял посреди комнаты, прижимая телефон плечом к уху, и лихорадочно что-то записывал на салфетке.

– Нет, этого клиента перенеси на следующую неделю… На какую? На любую! Я сказал, я занят!.. Ну занят я, жену в отпуск отправляю! Да, сам в шоке!

Я услышала эти слова и чуть не рассмеялась. Он проговорился. Он сказал «жену в отпуск отправляю» – и сам, кажется, испугался собственных слов.

Мишаня замолчал, посмотрел в мою сторону – я стояла в дверях с мятой шляпой на голове и купальником, который свисал у меня с руки, как подстреленный флаг.

На секунду мне показалось, что он сейчас скажет: «Ладно, я пошутил». Но он только сглотнул и продолжил в трубку:

— …Да, на десять дней. Я знаю, что много. А ты попробуй посиди тут с тремя! Ну, не с тремя, а с целым зоопарком еще… Бублик, иди в *опу со своим мячиком! Не до тебя сейчас!

Он запнулся, понимая, что начинает горячиться.

Бублик подошёл к нему с мячом в пасти, тыкнулся носом в ногу и лёг рядом, будто чувствовал, что хозяин в зоне турбулентности.

Бася страдал на подоконнике и смотрел на эту суету с выражением кота, который познал настоящую боль. А-ля: «Тоже мне, разнылся! Лишиться жены на десять дней – это вам не причиндалов насовсем! Твоя благоверная вернется, а мои бубенцы обратно не пришьешь!»

Я вернулась в спальню и продолжила собираться. Сверху на кучу вещей я кинула солнцезащитный крем, который нашла в аптечке – срок годности на грани, но мне было плевать.

Потом нашла старые солнечные очки, которые Марина когда-то одолжила и поцарапала, но в них хотя бы не видно моих мешков под глазами.

Суета нарастала. Я заметалась: то хватала зубную щётку, то бросала её, потому что вспомнила про зарядку для телефона, то бежала в ванную за шампунем, то спотыкалась о тапки и материлась сквозь зубы.

– Мама, ты на самолете улетаешь? – спросила Марина уже другим голосом. В нём слышалась тревога. – На целых десять дней? А как же мои соревнования?

Я остановилась. Посмотрела на неё. Она стояла, кусая губу, и выглядела такой маленькой и растерянной, что на секунду я хотела всё отменить. Но тут из гостиной донесся голос Миши, который говорил уже другому собеседнику:

– …Нет, я сказал, перенеси встречу! Потому что мне нужно сидеть с детьми! Что значит «ты не слышал»? Я сам хотел бы, чтобы это была шутка! Я до сих пор не верю, что это происходит!

Все! Назад дороги нет. Слишком много пафоса, слишком много уничтоженных моральных сил, чтобы сейчас сдаться.

Я подошла к Марине, обняла её, поцеловала в макушку и сказала:

– Доченька, вы справитесь! Тебе без меня будет не плохо. Тебе будет интересно. Вы с папой наконец узнаете друг друга получше.

Она шмыгнула носом, но кивнула. Максим посмотрел на меня с уважением и коротко сказал:

– Ну ты дерзкая, мать.

Это был комплимент. Высший балл от подростка.

Миша подходил к спальне, заканчивая третий звонок. Он шел, потирая лоб, и бубнил себе под нос:

– Десять дней. С тремя детьми, собакой, котом и черепахой. Что я такого сказал? Ну, подумаешь «сидишь дома»? Она ж и правда сидит…

Он поднял голову, увидел меня, стоящую в дверях, и замолчал. Хотел что-то добавить, видимо, что-то вроде «ты на мою голову свалилась», но я посмотрела на него (моя короночка – матом!) – и он замолк.

Потому что иногда женщина доходит до такой степени кипения, что у нее по одному взгляду можно прочесть: «Попробуй только пикни, и тебе пи*дец!»

Мишаня знал, если я останусь, но тогда ему придётся хуже, чем если бы я уехала.

Я улыбнулась ему самой сладкой улыбкой, на которую была способна, и сказала:

– Миш, я тебе список оставлю. Там расписание уроков, кружков, секций, контакты врача и номер психолога. Не благодари.

Он открыл рот, закрыл, снова открыл, но вместо слов выдал только:

– А черепаху чем кормить?

– Она сама скажет, – ответила я. – Если не дашь вовремя, она просто вылезет и посмотрит на тебя. Достаточно красноречиво, чтобы побежать за капустой.

Черепаха, как по заказу, высунула голову из панциря – я готова поклясться, что она кивнула. Или мне просто казалось от усталости. Но это было красивое завершение сцены.