34

— Болит? — Семён мягко проводит пальцами по саднящей после падения на пол лопатке.

— Нет, почти не болит. Если только совсем немного.

После секса моя кожа такая чувствительная, что я и понять не могу, где болит. Оно всё тело сейчас горит и саднит. К чему ни прикоснись — везде отдаёт, везде ощущения усилены.

На его нежные прикосновения к обнажённой спине я реагирую так же, как и всегда — мурашками и лёгким покалыванием в самом низу. В животе, между бёдрами. Это даже больно, потому что после такого количества оргазмов даже лёгкое возбуждение приносит дискомфорт.

Я не знаю, как долго мы занимались сексом. Несколько часов, наверное. Что только не делали с телами друг друга. По полной оторвались.

На полу, на кухонном столе, на обеденном. Разбили сахарницу, и потом оцарапали оба колени на рассыпанном сахаре.

— Хорошо, что не соль, — хихикнул Семён, продолжая вбиваться в меня снова и снова. — И слизывать сладко, — добавил, присосавшись к плечу. — Хотя с тебя я готов слизывать что угодно.

Пошлый, почти развратный, как и всегда. Большой ошибкой было подумать, что он хоть в чём-то изменился. Тяжелее только стал, массивнее. Это даже оказалось по-своему приятно. Но остался в сексе таким же несдержанным, ненасытным, горячим. Таким же требовательным, но одновременно с этим щедрым.

Моё тело сейчас ощущается уставшим, даже изможённым, измотанным, но каким-то наполненным, свободным, что ли. Будто с него сняли все зажимы, освободили от тугой одежды в прямом и переносном смысле. Позволили дышать, наполняя кислородом каждую клеточку.

Обхватываю колени и кладу на них подбородок. Прикрываю глаза, пока Семён продолжает медленно водить пальцами по моей спине, раскинувшись рядом на диване. Считает каждый позвонок вниз, вверх и снова вниз.

— Ты закрываешься, — говорит, продолжая прикасаться. — Сейчас начнёшь себя корить или когда я уйду?

Он чувствует меня, понимает. И это плохо. Скрыть свои чувства не получается. Это обнажает.

— Не сегодня. Я слишком устала, — говорю откровенно.

— А может вообще не нужно?

— Может.

— Мы ничего плохого не сделали, Василина.

— Знаю.

Нас окутывает тишина. Молчим. Я понимаю, что с утра горечь начнёт подниматься. Начнёт, давить, жечь, заставлять мысли снова и снова толкаться в голове. И сожалеть, сожалеть, сожалеть…

Мне хорошо с ним. В моменте. Но у нас уже есть своя история, своя боль, которая оставила слишком глубокий след.

А я боли больше не хочу.

Я к ней не готова и не хочу быть готова. Я не из тех, кто рискует снова и снова, несмотря на рваные раны и сломанные кости. У меня нет волшебной суперсилы самоисцеления. Поэтому я не хочу рисковать снова. И снова. И снова. Это у кошки девять жизней, а у меня одна. И я выбираю себя.

— Я сделаю кофе, — встаю, поднимаю с пола свою футболку и натягиваю её. Прячусь будто, а не одеваюсь. Но прекрасно же знаю, что это не поможет, не спасёт.

— Я в душ пока, — Семён тоже поднимается с дивана.

Он уходит, но я понимаю, что душ Семён мог бы принять и дома. Это его уступка. Даёт мне несколько минут вдохнуть, прежде чем мы посмотрим друг другу в глаза за чашкой кофе. Не так, как когда он был на мне, во мне, тогда мы тоже держали взгляды друг друга.

Но за столом это другое. Это сложнее. Это больнее.

Он возвращается тихо, я даже шагов не слышу до момента, пока он не оказывается рядом и сам переставляет обе чашки кофе на обеденный стол.

Семён уже одет в джинсы и футболку. Влажные волосы торчат колючками. Он присаживается и делает глоток из чашки, не отводя от меня внимательного взгляда. Того самого, которого я всегда опасалась — острого, проницательного, достающего до самой глубины души, которую никакими средствами от него закрыть мне так и не удаётся.

Я тоже опускаюсь на стул. Мышцы внутри напоминают о том, чем в последние часы я занималась. Лишь облизнув губы, я понимаю, что сделала это при проскользнувшей мысли о недавнем сексе. Сделала ненамеренно, но определённо зря. Потому что тут же в ответ получила вспышку в глазах Семёна.

Но он её подавил, продолжая смотреть на меня. Это он тоже умел всегда — взять над собой контроль, когда этого требовала ситуация.

— Это ничего не меняет, — говорю негромко. Стараюсь твёрдо, но получается едва ли не шёпот.

— Я знаю, — отвечает в тон. — Но ведь было классно.

— Да, было, — киваю, будто мы обсуждаем поездку или удачную экскурсию. — Но нам не стоит этим злоупотреблять.

— А мы не будем зло… — в его глазах мелькает усмешка, и тогда я понимаю, что именно сказала. Хочется и самой улыбнуться. — Мы будем во благо.

— Я серьёзно, Семён, — качаю головой, опустив глаза. — Нам не стоит… больше… Это может всё осложнить.

— Хорошо.

Он пожимает плечами, заставив посмотреть на него удивлённо даже, потому что… потому что это Семён и так просто он не соглашается ни с чем. Если только ему самому не всё равно.

Последняя мысль почему-то оцарапывает. Вопреки здравому смыслу. Он ведь согласился со мной, не стал спорить. Я же этого и хотела. Но…

— Спокойной ночи, Василина, — мягко улыбается и встаёт. Ставит чашку в мойку. — Напиши, во сколько забрать Настю из сада завтра.

— Хорошо…

Чувствую себя растерянной, пока наблюдаю, как он обувается и, махнув рукой на прощанье, уходит. Даже стою и пялюсь какое-то время на входную дверь.

А потом внезапно чувствую… злость.

Не на себя — на него. Трахнул и свалил, значит? Вот так просто согласился, что “нам не стоит больше”?

Может, это гормональный взрыв череды оргазмов даёт всплеск, а может это просто эмоциональный выброс как результат годами запертых чувств, но я вдруг начинаю смеяться.

Он ведь сделал это специально. Со всем легко согласился и ушёл, вроде бы как просто позабавился. Чтобы я злилась на него, а не на себя. Чтобы не занималась самоедством.

Манипулятор.

Умеет же. Знает меня как облупленную. Но и я его знаю. Да, Бамблби, это игра вничью.

И что самое удивительное, у него это получается. Мозгом я понимаю, что мы действительно всё это зря сделали, но меня не тянет в этом копаться. Загонять себе иголки под ногти совсем что-то не хочется.

Хочется спать. Просто спать.