2. Вита

— Может останешься?

— У меня дел много.

— Каких? Ты же сама говорила, что до вечера свободна.

Внутри закипает раздражение. Я натягиваю майку, разворачиваюсь к Славику и смотрю на него пристально и зло, скрестив руки на груди. Колючий взгляд я отрепетировала идеально.

Славик неплох. Вот правда. У меня никогда такого нормального не было. Без закидонов. Который забирает после клуба, чтобы я на такси не каталась. Отпаивает чаем саднящее горло. Вполне искренне интересуется, как у меня дела.

У него отдельная квартира, и в ней не толкутся пьяные друзья. Не живет всклокоченная мамаша в старом халате, которой девка на ее кухне, попивающая чай — поперек горла.

Но…

— Мы отлично потрахались, — говорю язвительно. Не собираюсь я свое раздражение прятать. Говорят, не надо держать эмоции в себе, а то чего-нибудь потом разовьется. Я и не держу. Зря что ли на психологов в инсте подписана? — Но парочкой это нас не делает. Чтобы еще и выходные вместе проводить.

— Можем не проводить, — отвечает миролюбиво, — Можем просто отлично потрахаться еще пару раз. Только закажем чего-то пожрать. Если ты, конечно, не хочешь надеть мою рубашку на голое тело и как приличная любовница приготовить мне яйца… Пашот или как их там.

Смешок вырывается против воли.

Говорю же, нормальный он.

В взгляд такой понимающий. Как будто знает, насколько мне неуютно в такой обстановке. Нормальной и спокойной. Что сбежать аж охота. И светлый вихор этот над заспанными глазами трогательный… Он на два года всего старше меня. Универ закончил, работу приличную получил. Раньше мутил что-то незаконное — я не слишком интересовалась, я вообще старалась о людях вокруг поменьше знать — но потом решил, что “легкие деньги не стоят того, чтобы жизнь перечеркивать”.

— У тебя нет рубашек, — сообщаю очевидное со вздохом, — И в холодильнике совершенно пусто. Я ночью заглядывала.

— Но яйца-то есть, — говорит с очаровательной улыбкой.

Прикусываю губу, чтобы не заржать.

Я не собираюсь к нему привязываться. Ни к кому не собираюсь — это всегда имеет последствия. Но один день ничего не изменит. Тем более, что дел у меня и правда никаких. В студии надо быть в семь, гитара с собой, косметичку и платье я тоже не выкладывала из своей необъятной сумки. То есть к выступлению все в том же заведении после записи я готова. Потому заваливаюсь на развороченную постель, нечаянно попадая локтем Славику по животу, и говорю деловито:

— Заказывай еду. Пиццу. Побольше. Лучше две — ты ужасный проглот.

— Это никак на мне не отражается, — сообщает чем-то довольный парень.

— Это и бесит. Так что будем делать тебе пузо.

* * *

Звонок находит меня в машине. Славик решил довезти до студии, хоть я и сопротивлялась. Но он заявил, что у него дела в том районе — какие могут быть дела в спальнике на окраине Москвы, а? — поэтому подвезет.

Я сделала вид, что поверила.

Номер незнакомый. Но мне часто с незнакомых звонят.

Правда такие обволакивающие, серьезные мужские голоса редко слышу. И чтобы вот сразу представиться и вежливо спросить разрешения начать разговор — так тоже не бывает.

— Виталина Сергеевна, добрый вечер. Меня зовут Владислав Шумский, вам удобно сейчас говорить?

— Здравствуйте, — отвечаю чуть недоуменно. Кошусь на Славика и пожимаю плечами, — Удобно.

— Я бы попросил, чтобы вы до конца меня выслушали, — эта фраза меня настораживает, но голос прям гипнотический. Слушать хочется. Вдруг это какой-нибудь супер-продюсер, который решил сделать из меня звезду? — Виталина, я — врач. Хороший врач, смею надеяться. И сейчас на моем попечении есть несколько пациентов, которым я очень-очень хочу помочь. И среди них — Ярослав…

До меня доходит.

И я перебиваю этот вгоняющий в транс голос:

— Что, тетка не смогла меня убедить, так решили тяжелую артиллерию выпустить? Я же вчера уже все сказала!

— И все-таки дослушайте меня. Ярослав лечился в Германии. Я не буду мучить вас медицинскими подробностями, могу сказать одно — его там стабилизировали. Но действительно помочь ему может только пересадка костного мозга.

— И что ж не пересадили? — шиплю. И снова чувствую, как выкручивает у меня все внутри. Сердце колотится, горло перехватывает спазмом. Славик косится обеспокоенно, но не вмешивается. За что спасибо ему.

— Они пробовали. Дважды. Не прижились клетки… Доноры оказались не настолько подходящими. Пытались найти кого-то получше, но время поджимает. И вот обнаружили ваши данные, здесь, в Москве…

Я зажмуриваюсь и несколько раз бьюсь затылком о сиденье, чтобы прочистить мозги. И снова перебиваю мужика:

— “Обнаружили”? Вы меня за дуру держите? Этих данных нет в открытом доступе. Вы получили их незаконно. И мой номер телефона… он тоже у меня довольно новый. Все это попахивает уголовщиной. Или мошенничеством. Или еще чем-то… В любом случае, даже если ваш пациент существует, у вас нет никаких прав заявлять мне, что я могу ему помочь!

— Я не буду касаться этой стороны дела, — заявляет мне Шумский очень серьезно, — Можете считать меня ужасным человеком. Что я закрыл глаза на то, как у меня появились бумаги относительно вас. Считайте. Но жизнь детей для меня важнее.

— Тем более, что вам за это хорошо платят, — меня передергивает, — Наверняка родители и за документы заплатили…

— У меня действительно хорошая зарплата, — спокойно отвечает доктор, — Но речь не об этом. Я искренне хочу помочь Ярославу. И если для этого надо вас уговорить…

— Не надо меня уговаривать, я уже отказалась!

— … то я буду это делать. Может вы подъедете в клинику? Или вас привезти? В любое удобное вам время? Вы убедитесь, что мы не мошенники и…

Отключаюсь. Не хочу его больше слушать. Он ни хрена не понимает, насколько невозможно, нестерпимо то, о чем он говорит. И что никакому мальчику в Германии я не смогу помочь.

— Вита, а что произошло?

— Отвали, — огрызаюсь. Отворачиваюсь к окну, погружаясь в собственную темноту. И Славик не лезет больше. Ведет свою машину и молчит.

Вот и молодец.

Я выхожу, буркнув на прощание пару слов. И как только попадаю в студию, сразу хватаю чужую пачку сигарет.

Затяжку глубокую делаю и прикрываю глаза. С собой пытаюсь справиться.

— Эй! Ты записываться-то будешь? У тебя два часа только оплачено, — хлопает меня по плечу Козлиная Бородка. Нифига не помню, как его зовут — да мне и не надо. Главное, чтобы он делал свое дело. Потому киваю и прохожу в звуконепроницаемую комнату.

Эта паршивая прокуренная студия — единственное, что я могу себе позволить. Сейчас все вылезли на ютуб и тик-ток, в надежде, что их кто заметит. Но старых способов никто не отменял. А мне надо за что-то цепляться. Пусть даже за призрачную идею стать знаменитой.

Это не мечта даже… Точнее, это не моя мечта.

Закрепляю микрофон так, чтобы мне было удобно.

И прикрываю глаза, надеясь, что музыка изгонит муть из головы.