5. Вита

Есть у меня знакомые паркурщики (“паркур” — скоростное перемещение через препятствие, часто в городе, прим. автора). Они бы зааплодировали, если бы увидели, как я с места сорвалась. Запрыгиваю на высокий бордюр, потом на капот какой-то машины, припаркованной в неположенном месте, и на проезжую часть слетаю.

Даже успеваю краем глаза увидеть лицо то ли охранника, то ли водителя Баринова, который за рулем сидит. Челюсть у него отваленная, а сам ме-едленно дверь открывает.

Или быстро. А замедлилось время только у меня.

Слышу визг шин, крики, сигналы клаксона. Но не вижу ничего. Как заяц петляя, бегу. Пару раз зажмуриваюсь даже. Но каким-то чудом оказываюсь на той стороне: живая и без отдавленных ног.

В голове ни одной мысли, зачем я это делаю. Глупо это — долго ли я смогу прятаться? Но нерациональный страх и проснувшееся теперь уже во мне отчаяние заставляют только быстрее ногами перебирать. Через улицу, ограду, по клумбам, за угол дома, во дворы… Если со стороны посмотреть — прям как в фильме, наверное, получается. Где очень героичная героиня спасается от опасностей. Одной силой воли и невероятным везением спасается.

Но я невезучая. И неуклюжая. И под ноги не смотрю — только вперед, потому что не знаю, куда бежать. Район может и мой, но я здесь не сказать что часто гуляю. Потому нога попадает в яму в асфальте и я лечу вперед. Руки растопыриваю, ага. Только это не спасает.

Говорю же, неуклюжая. Девочка — беда.

Правое колено пронзает острой болью, а ничем не прикрытые ладони огнем лижет. Из глаз слезы во все стороны. И я снова становлюсь тем, кем и являюсь. Не главной героиней, которой любой враг нипочем, а перепуганной двадцатитрехлетней девчонкой, которая постоянно ошибается и падает. И снова встает, снова падает… и очень устала от этого. Такая вот лирика у меня в голове.

От нее становится еще горше, и плакать я начинаю еще громче.

А в следующее мгновение меня поднимают за подмышки и встряхивают как щенка.

— Совсем мозгов нет?! — сердито говорит маньяк. Ужасный мужик, на самом деле. Страшный, хоть и красивый. Мы толком с ним еще не знакомы и не общались, но такое чувство, что с момента первого звонка — а это чуть более двух суток назад всего было! — все у меня разладилось именно из-за него.

И жизнь сделалась похожей на какой-то триллер.

— Будешь так трясти — точно не будет, — шиплю от боли сразу во всем теле, неожиданно переходя на “ты”, — Спинного тоже не будет, вот ни капельки не достанется.

— Дура! — припечатывает и снова встряхивает. Не обидно даже как-то, не зло… Устало. — Ты же убиться могла! На дороге… и вообще. И вчера.

Ой, да можно подумать тебе до моей жизни есть дело!

— Позавчера со мной тоже много чего происходило, — сообщаю доверительно. — Я вообще могла в любой момент жизни погибнуть. Разве это делает меня ненормальной?

Он отстраняет так, чтобы лицо видеть. И впивается взглядом. Вот прям впивается. Глаза необычные — светлые, серо-голубые. И не только из-за цвета холодные, они будто сами из льда, и взгляд пробирает до костей.

Но… почему-то меня уже не пугает это больше. Может лимит исчерпан. А может по дороге растеряла. Становится как-то даже весело. До истерики.

Или это такой откат?

— Ты издеваешься, — сообщает мне маньяк… тьфу, Баринов.

— Как я могу? — удивляюсь притворно.

— Точно издеваешься. И нормально поговорить не хочешь?

— А ты нормально начал? — теперь мое удивление непритворно, — Эти звонки, слежка, появление вчера возле бара… Или твои действия считаются нормальными, только потому, что они твои? Вот сейчас ты меня держишь и трясешь, это в какую категорию попадает?

Отпускает резко. И руки в карманы засовывает. Видимо по другому не сдержится. Я осматриваю несчастные исцарапанные ладони, тру коленку — даже не знаю, что там под джинсами и знать не хочу — и снова перевожу взгляд на него на него.

Он — на меня На лице ни единой эмоции, умело прячет свое бешенство. А ведь когда я говорила так и скрипел зубами. И морщился на каждое мое “ты”. Вряд ли маньяк с красиво лежащими волосами в дорогом пальто привык, что ему кто-то малознакомый тыкает.

Кстати про волосы…

Он будто и не бежал за мной. Волосок к волоску. Аж захотелось проверить, почему. Может какой-то лак супер сильной фиксации? Потрогать бы…

— Давай начнем сначала, — явно нехотя предлагает, — Представим, что этого всего не было. Посидим, поговорим, я объясню ситуацию…

— Ух ты ж как вас, суровых мужчин, на переговоры натаскивают, — восхищаюсь, — Не с той стороны, так с этой.

— Ты вообще не расположена к разговорам? — снова начинает злиться.

— В данный момент — нет, — отрезаю. Добавляю тише, — И никогда не буду, наверное.

— Да что с тобой такое! Ты же явно знакома с процедурой, знаешь, что ничего в этом страшного, чтобы стать донором! Почему ты не хочешь помочь?

— Я не обязана объяснять, — отворачиваюсь.

— А ты все-таки попробуй, — цедит.

— Я. Не обязана. Объяснять.

Нет, я не буду об этом говорить. Точно не с первым встречным. Не в тот момент, когда перед глазами возникает лицо матери и ее ненавидящее шипение.

Разворачиваюсь и иду. Куда-то. Приказываю глупым слезам перестать уже катиться. Они не подчиняются. Иду куда-то, а оказываюсь перед его же машиной. Которую водитель подогнал к нам поближе.

Меня под локоть подхватывают:

— Довезу до дома.

— Тут недалеко.

— Ты хромаешь. Довезу. И хватит дергаться, если бы я собирался что-то сделать с тобой, уже бы сделал.

Сажусь в машину и говорю издевательски — только бы что-то сказать:

— Удобно же, что адрес не надо называть? Вы и так знаете…

Кажется, скрипнули зубами и водитель, и Баринов.

Но и фиг с ними. Я уже не обращаю внимания. Слишком глубоко погрузилась в черноту, вызванную воспоминаниями.

— Я не остановлюсь, — говорит зло, когда мы к подъезду подходим. Провожает меня, как будто ухажер какой-то. — Рано или поздно я подберу ключик. Найду, чем тебя зацепить, если чужие страдания не цепляют. Если тебе насрать на чужую жизнь. Может тебе денег пока мало предложил. Или еще что. Я найду.

Найдет? Вряд ли. Он не сможет купить то, что мне на самом деле нужно. Он не купит уверенность, что я могу помочь. Не сможет избавить от ощущения, что то, что должно спасти его сына, ни черта не поможет.

— Ты хоть сходи, посмотри на него. На Ярика. Которого ты убьешь своим отказом, — успевает сказать перед тем как я захожу в дом.

Жестоко, да. Даже меня из черноты эта фраза достает достает. Ударом под дых. Я в этот момент его ненавижу.

Он знает, что жесток. И идет напролом.

Мне бы уйти, но медлю, почему-то. Отвечаю севшим голосом:

— Он же в Германии.

— Я его перевез сразу как про тебя узнал.