Возвращение двух Андреев

Когда входная дверь распахнулась, мы рванулись к ней из разных концов квартиры со скоростью взрывной волны. Ничего удивительного, что столкновения не удалось избежать.

Свекровь, бежавшая из кухни, попала в коридор раньше других. Она буквально повисла на шее сына. А когда у нее подогнулись ноги, Андрей сделал шаг вперед, чтобы не уронить мать.

Я всё это видела, словно в замедленной съёмке, но затормозить не успевала. И теперь я могла снести их обоих в створку зеркального шкафа. Катастрофа была неотвратима.

От неизбежности столкновения я даже зажмурила глаза. Но ни криков, ни звона разбитого зеркала не услышала. Меня подхватили чьи-то сильные руки и крутанули вокруг себя. А потом прижали к груди. Я открыла глаза, и облегчение сменилось отчаяньем. Меня обнимал свёкор.

Где-то далеко не сдерживалась рыдала Мария Сергеевна. Андрей успокаивал, говорил, что всё позади, он жив-здоров и уже дома. А я была в ужасе, распластавшись по мужской рубашке, между полами распахнутой куртки.

Между нашими телами практически ничего не было. На мне только тонкое трикотажное платье. Лифчик снова растёр сосок и я его сняла. На Андрее Сергеевиче почти прозрачная рубашка. Я постаралась отстраниться.

Но в этот момент свёкра ударили в живот. Один раз, второй, и ещё пару раз подряд. И он эту убийственную серию пропустил не закрываясь. Потому, что от толчков малыша в утробе матери никому ещё не удалось защититься.

Свёкор охнул и приоткрыл от изумления рот. Его глаза стали абсолютно чёрными, а руки на талии задрожали. Он невероятно медленно отстранился.

– Это… Лиза, что это было?

– Малыш толкается.

– Так сильно? Это нормально? Это наверное больно? С этим надо что-то делать?

– Не-нет, всё нормально, Андрей Сергеевич. – Я аккуратно высвободилась из его рук. Свёкор же без отрыва смотрел на мой торчащий живот. – Ребёнок растёт, тренируется в животе.

– Это очень больно?

– Что вы, совсем не больно. Скорее неожиданно и интересно. Я чувствую в себе движения, повороты.

– Лиза, – его голос сел, и казалось, что губы начали мелко подрагивать, – я могу ещё раз прикоснуться, чтобы снова почувствовать малыша?

Мы смотрели теперь друг на друга не отрываясь. Во взгляде этого сильного мужчины была бесконечная тоска. Беспросветное, стопроцентное отчаянье. И я, словно под гипнозом кивнула головой.

– Да.

Свёкор очень медленно положил ладонь на живот. Где-то в район желудка. Это было так нелепо, что я рассмеялась и передвинула его руку ниже. Прижала её сильнее, чтобы лучше почувствовать шевеления. Но дождаться движения малыша мы не успели. Словно аварийная сирена за моей спиной заголосила свекровь.

– Это что такое? Как тебе не стыдно? Крутишь и с сыном, и с отцом? Запасной аэродром себе готовишь? Ни стыда, ни совести! Какова нахалка! В квартире мужа, у всех на глазах, трёшься со свёкром. Бесстыдница!

Колчин аккуратно отодвинул меня в сторону. А потом быстро втиснулся между мной и свекровью.

– Маша, ты не права.

– А ты вообще молчи! Не было тебя 30 лет и не надо было появляться! Зачем ты приехал? Сыну жизнь разрушить? Невестку отбить? Да она тебе в дочери годится, кобель старый!

– Хватит! – Рявкнул Андрей. – Вы что тут все, с ума посходили пока меня не было? Вы ещё не забыли по какому поводу собрались? Если что, я прилетел живой и здоровый. Пустите меня к жене. Сможете не собачиться – прошу к столу. Не сможете – идите с миром, невыносимо слушать бред.

Колчин отошёл в сторону, подтолкнул меня тихонечко к Андрею. И я пропала. Растворилась в сильных аккуратных объятиях, родном до боли запахе.

И сразу попала в самое уютное место на свете. В объятия родного человека. В самую надёжную крепость. Это внезапно принесло облегчение, и я расплакалась. Андрей гладил меня по голове, шептал успокаивающие слова.

Вокруг что-то происходило, но мне не хотелось в это вникать. На меня навалилось ощущение просвистевшего мимо горя. Внезапно я осознала, что могла снова остаться одна одинёшенька. И никогда больше не увидеть Андрея, его родных глаз.

Для меня стала привычной такая жизнь. Ждать приезда мужа. Готовить его любимые блюда, разговаривать вечерами обо всём на свете. Писать в мессенджере о происшествиях в школе и анализах. Спрашивать о его новостях.

А ещё обнимать при встрече, вдыхать знакомый аромат. Прижиматься щекой к отросшей щетине. Наслаждаться мимолётным прикосновением губ.

Словно подслушав мои мысли Андрей коснулся моего лица, нежно поцеловал. Сначала я всхлипывала, а потом слёзы высохли, и я прильнула к нему, ища тепла и защиты.

Он заскользил руками по спине. Погладил шею, снова прикоснулся к лицу и нежно, глубоко поцеловал. И я ответила! Потянулась к нему, привстала на носочки, прижалась к губам.

Никогда прикосновения Андрея не имели эротического подтекста. Всегда были проявлением заботы или внимания. Но сегодня всё изменилось. Стоя в коридоре квартиры полной людей я чувствовала самые интимные прикосновения за последние месяцы. И отвечала на них. Тянулась за ними, как бродяга за куском хлеба.

Грудь собралась в острые пики. Руки покрылись россыпью мурашек. И я тонула в омуте его бездонных глаз. Принимала поцелуи и целовала сама. Льнула к его крепкому телу и совсем потерялась в ощущениях.

Рука Андрея спустилась по подбородку, скользнула по шее и легла на грудь. Он резко отстранился. И теперь уже провёл рукой, словно что-то разыскивая.

– Лиза! Ты вся мокрая! У тебя платье насквозь пропиталось! Так нельзя плакать. Это же ужас какой-то.

– Это не от слёз.

– А от чего? Пощупай, ткань мокрая.

– Андрей, это молозиво. Выделяется из сосков когда я испытываю сильные эмоции.

Он взял меня аккуратно под локоть и повёл в спальню. Теперь Андрей хмурился. Выглядел как человек, который о чём-то сожалеет.

– Тебе надо переодеться срочно. Нельзя ходить в мокром, замёрзнешь.

Теперь он смотрел с ноткой сожаления. И мне стало неловко. Показалось, что прикосновения в коридоре для него были ошибкой. Они предназначались не мне, а какой-то другой девушке. Андрей действовал на эмоциях. А я ответила, и теперь ему надо мне как-то объяснить, что всё случившееся надо забыть, как страшный сон. Неудобно получилось.

Андрей зашёл в мою спальню вместе со мной. Отвернулся к стене. И пока я трясущимися руками доставала из шкафа одежду, пока складывала салфетки в лифчик, пока снимала мокрое платье, сбивчиво извинялся за инцидент в коридоре. Говорил, что не хотел меня расстроить, и это всё было ошибкой.

От этих слов стало ужасно обидно. Захотелось провалиться сквозь землю. Лучше было идти работать на кафедру и жить в общежитии, чем сейчас знать, что Андрей поцеловал меня по ошибке, вместо кого-то.

Беременность и так сделало меня чувствительной. Однажды я умудрилась расплакаться увидев рекламу фильма про любовь, хотя сюжет не имел никакого отношения к моей жизни.

А сейчас всё происходило со мной. Это меня сейчас Андрей целовал в коридоре, а теперь говорит, что ошибся. Понятно, что меня он не хотел. Я не была для него привлекательной. Просто минутная слабость. Воспользовался тем, что было под рукой.

И мне стало так обидно, что я не могла сдержать слёз. Стояла раздетая посреди комнаты и плакала. Сначала тихонько, а потом, не сдержав всхлипа.

Андрей резко обернулся, увидел меня в трусах и ревущую белугой. Сначала чертыхнулся. А потом, схватив с дивана покрывало, завернул меня и крепко прижал к себе.

– Я не хотел тебя обидеть, честное слово. Это само получилось. Лиза, прости, пожалуйста.

А я просто молчала и плакала. Плакала и молчала. А когда слёзы закончились, сказала, что не обиделась и пошла умываться. Только чтобы спрятаться от его взгляда и перестать испытывать жгучее унижение.