Глава 12

— Моцарт, — зову, выглядывая в коридор.

— Девушка, у нас не предусмотрена музыка, — буркает проходящая мимо медсестра, и мне приходится смущенно поджать губы и кивнуть.

— Моцарт, зайди в палату, — на сей раз заговариваю, только убедившись, что сотрудница учреждения отошла достаточно далеко.

— Да щас, — фыркает мой призрачный друг. Он стоит, подпирая стену и обиженно скрестив руки на груди, и смотрит на меня как на предательницу. — Я слышал, о чем вы говорили. Они хотят меня развеять без суда и следствия.

Хотели. Потому что неупокоенные души — это опасно, и при обнаружении их надо «зачищать». Но потом мы выяснили, что все, кроме меня, видят призраков как нечто мутное и бесформенное, то ли сгусток тумана, то ли облако, а некоторые просто чувствуют, что неживое где-то рядом, как Руслан.

Качаю головой.

— А сейчас они хотят поговорить. Я не должна тебя видеть, но вижу. Это странно. — И еще страннее, что раньше, до травмы и потери памяти, у меня каких-то особенных способностей не наблюдалось. — И двухметровая привязка к живому тоже.

— Пф-ф, — закатывает глаза Моцарт и не двигается с места.

— Ты хочешь выяснить, как умер, или нет? — понижаю голос до шепота, когда в конце коридора появляется мужчина в белом халате. Кошу глаза в его сторону. — Или поговорим еще — и вместе поедем в дурку?

— Это называется психоневрологический диспансер.

— Поумничай еще, — уже шиплю, почти не разжимая губ. — Тоже мне, музыкант-психиатр.

Щурится, смотрит недоверчиво.

— Ну же! — От нетерпения топаю босой ногой по полу.

— У вас там все в порядке?! — Идущий в нашу сторону доктор ускоряет шаг.

Дарю ему извиняющуюся улыбку и скрываюсь в палате.

К счастью, Моцарт летит за мной.

***

— Ничего необычного не вижу. — Наконец расставшийся со своим телефоном Елагин обходит Моцарта, который стоит посреди помещения, по кругу. — Обычный дух. Довольно сильный, плотность высокая.

— И я не вижу, — бросает через плечо Агата. Цветы категорически отказываются стоять вертикально, и флакон из-под шампуня постоянно заваливается на бок под их весом. Поэтому девушка присела на корточки возле прикроватной тумбы и уже минут пятнадцать безуспешно борется с гравитацией. — Обычная тучка. Но незлая.

— Еще какая уже злая, — ворчит Моцарт, тем не менее стоя на одном месте и позволяя себя рассматривать.

— Руслан? — Анжелика как главный судья переводит взгляд на Кондрашова.

Тот пожимает плечами.

— Только колебания. Как обычно. Вот сейчас сильнее.

— Он заговорил, — подсказываю, но на меня, сидящую на кровати, никто не обращает внимания.

— Я тоже, — выносит вердикт начальница, и я не понимаю, с кем из высказавшихся она соглашается. — Но опасности не чувствую. Безобидный.

— Ну спасибо!

— Моцарт, — шикаю на него. Он что, не понимает, что эти люди на самом деле способны его развеять в любой момент?

А взгляды присутствующих останавливаются на мне. Правда, Елагина недолго.

— Я свое мнение сказал: можно оставить пока, — говорит Павел и вновь отходит к окну, достает телефон.

— Зайка, а почему Моцарт? — недоумевает Кондрашов.

— Потому что Бетховеном уже назвали собаку! — огрызается призрак.

Я прыскаю от смеха, но тут же становлюсь серьезной под озадаченными взглядами Анжелики и Руслана.

— Мы думаем, он музыкант.

— Был, — буркает Моцарт.

— Был музыкантом, — повторяю за ним.

Переглядываются, на лицах сомнение.

— Я не сошла сума, — считаю своим долгом прояснить. — Я действительно его вижу и разговариваю с ним. Это парень, лет восемнадцать-двадцать, натуральный блондин, волосы ниже плеч...

— Паш, запиши, — приказывает Анжелика.

— Уже пишу, — откликается Елагин, не меняя позы, и не поймешь, правда он записывает мои слова или общается с кем-то в мессенджере.

На всякий случай повторяю:

— Волосы ниже плеч, прямые, светлые. Нос прямой, глаза серые, губы тонкие, бледные, лицо узкое, удлиненное. Одет в бордовый свитер, серое пальто и голубые драные джинсы. На шее шарф. На ногах — кеды. Обычные летние, черные с белой подошвой.

— Записал. — Видимо, Павел все-таки слушал. — Спрошу у убойного.

— И в списках пропавших без вести! — вытягивает в его сторону шею Моцарт.

— Думаю, они разберутся, — говорю.

— Надеюсь, — вздыхает призрак.

— А пока что? — вмешивается Руслан. — Я, конечно, вижу, что оно безвредное...

— Сам ты «оно», — обижается Моцарт.

— ...но Ольку выпишут только через несколько дней. А если ничего не сделаем, то мы и домой с ним поедем. Как-то не нравится мне, что с ней так долго будет это.

— Давай хотя бы звать его Моцартом, — прошу, заметив, как призрак морщится от использованного в его адрес слова.

— Зай, он мертвый, — осторожно, как дурочке, мягко-мягко.

— Я знаю.

— Анжелика? — Руслан переводит взгляд на начальницу, явно прося его поддержать.

— Паша? — та в свою очередь переадресует вопрос.

— Без разницы. Поискать по описанию и так сможем.

— А если Моцарт сам что-нибудь вспомнит? — возражаю.

Елагин пожимает плечом.

— Тогда он сильно облегчит нам жизнь.

— Я против его уничтожения, — настаиваю.

— Зай, это не уничтожение, а... э-э... экспресс-доставка в мир иной. — Руслан пытается меня приобнять, но я отшатываюсь.

— Я — против, — повторяю упрямо. — Если мы найдем его убийцу, он сам уйдет. Ведь так?

Кондрашов трет в затылке.

— Ну-у, да. По идее.

— Если он тут застрял не из-за какого-то невыполненного дела, — равнодушно вставляет Павел.

Анжелика опасно прищуривается, словно рентгеном просвечивая место, где стоит Моцарт. А тот замолчал, напрягся, втянул голову в плечи, будто ожидает обещанную экспресс-доставку в любой момент.

Честно говоря, я тоже, и мне это не нравится.

— Давайте не торопиться, — прошу.

— Можно поискать информацию о таких случаях общения с духами, — предлагает Агата, наконец заканчивая бой с букетом, привалив его к стене. — Ну и сами можем внести вклад в исследования. Это интересно.

— Я против, — машет головой Руслан.

— Мне по барабану, — Елагин.

— Жалко, если он разумный. И может быть полезно, — опять Агата.

Остается дело за Анжеликой.

Та все еще смотрит на притихшего Моцарта, клоня голову с боку на бок.

— Хотела бы я сказать: «Оля, под твою ответственность». Но какая у тебя пока ответственность...

— Если что-то пойдет не так, я скажу, — обещаю и, чувствуя, что проигрываю, делаю ход конем: — Руслан, пожалуйста, для меня это важно. — Поднимаю глаза на мужа и строю жалобную рожицу.

— Ну-у, — ожидаемо начинает сомневаться Кондрашов. — Я не знаю... Зай, зачем рисковать?

А зачем сразу уничтожать то, что непонятно?

— Никакого риска. Я сразу же тебе скажу, если что-то пойдет не так. Да и ты сам почувствуешь.

— Хорошо, не будем торопиться, — внезапно встает на нашу с Моцартом сторону Анжелика. — Рус, присмотри. Агата — информация. Паша...

— Убойный отдел, — заканчивает за нее Елагин. — Понял уже. Поехали, что ли?