Глава 60

Когда Кондрашов просыпается и выходит из бывшей гостевой спальни, с момента моей выписки из больницы ставшей его личной, я уже сижу за барной стойкой и неспешно пью кофе. В гостинице, в которой я забронировала номер на ближайшие сутки, заселение только после обеда, поэтому мне некуда торопиться.

— Доброе утро, — сонно бормочет Руслан, проходя мимо меня.

В мятых после сна майке и пижамных штанах, со взъерошенными волосами и с явным следом от подушки на правой щеке он выглядит так, будто поднялся, но еще не проснулся.

— Привет, — отвечаю бесстрастно.

Честно говоря, сама удивляюсь своему спокойствию. Ничего сейчас не чувствую: ни горечи, ни комплекса вины, который уже буквально въелся под кожу. Даже последствий бессонной ночи не ощущаю. Голова абсолютно ясная. Может быть, все потому, что вчера я наконец приняла решение, не оглядываясь на себя прежнюю и чужое мнение о том, как мне правильно жить?

— А это что? — Так и не дойдя до ванной, Кондрашов останавливается и недоуменно смотрит на чемодан у моих ног.

Стоически выдерживаю его взгляд, пожимаю плечом.

— Это мои вещи. Не все, остальные заберу позже.

Или никогда. В моем гардеробе слишком много одежды, которую я сегодняшняя носить не готова, а все приемлемое уже в этом чемодане.

— Э-э… — тянет Руслан, потирая и без того вздыбленную макушку. — Зачем?

И я понимаю, что ошиблась, переоценила себя. Кое-что я все-таки испытываю — жалость к нему. Но жалость — это последнее, ради чего стоит оставаться рядом с кем бы то ни было. Это нечестно, несправедливо — он заслуживает большего. Не в нем дело — во мне: я не могу дать ему этого большего.

— Я ухожу от тебя, Руслан, — сказать это вслух оказывается гораздо сложнее. Вот так, когда он стоит напротив меня и смотрит глаза в глаза.

Эффект от моих слов не заставляет себя ждать. Один удар сердца, второй… Лицо Кондрашова бледнеет так, будто в него плеснули белилами, и вытягивается, вытягивается… А глаза, наоборот, распахиваются все шире и шире.

Мне кажется, даже вижу, в какой именно момент до него окончательно доходит, что я сказала. Что это не галлюцинация, не бред — реальность.

— Оль, ты чего? — Руслан будто весь становится меньше, плечи опускаются, в глазах паника. — Мы же любим друг друга.

Наверное, это сродни материнскому инстинкту. Хочется подойти к нему и обнять — не как мужчину, к которому мне нравится прикасаться, а как человека, которому сейчас очень больно. Но не шевелюсь — любое мое лишнее действие может сделать еще хуже и больнее. Ему — не мне. Кроме жалости, я по-прежнему к Кондрашову ничего не испытываю.

— Я тебя не помню, — говорю, глядя ему прямо в глаза. Только чашку сжимаю в ладонях крепче.

Никакой слабины, Оля, никакой слабины. Ночью ты дала себе слово идти до конца…

— Ну так вспомнишь! — Кондрашов вдруг срывается с места и мчится ко мне.

Инстинктивно напрягаюсь, не зная, как реагировать: отскочить, вытянуть руки, чтобы не приближался?

Однако не успеваю ни определиться, ни что-либо предпринять — просто сижу, напряженная, как натянутая струна. А он подлетает ко мне и сгребает в свои медвежьи, но вместе с тем очень бережные объятия — будто я невероятно хрупкое, бесценное произведение искусства, без которого он не мыслит жизни.

Не шевелюсь, просто дышу.

Секунда. Две. Три…

— Руслан, — прошу глухо. — Отпусти меня.

И говорю я сейчас вовсе не про объятия. Вернее, не только о них.

— Не пущу, — с мукой в голосе шепчет Кондрашов мне в шею. От его выдоха у меня шевелятся волосы, а по коже бегут неприятные холодные мурашки. Он, как всегда, горячий, как печка, но мне холодно, будто меня придавило айсбергом. — Никуда не отпущу… — Сильнее вцепляется мне в плечи. Не больно, однако уже ощутимо.

— Руслан, — повторяю по-прежнему негромко, но настойчиво.

— Нет-нет-нет… — Он машет головой, задевая грубой утренней щетиной мою щеку.

— Руслан.

— Нет-нет-нет, — повторяет как заведенный и сползает вниз, на пол, к моим ногам. Кладет голову мне на колени, теперь обнимая за бедра.

Господи, это невыносимо. Взрослый, успешный мужчина ведет себя как маленький мальчик, у которого отнимают что-то невероятно для него важное и ценное. Кого-то.

Тяжело сглатываю.

— Руслан… — Осторожно касаюсь ладонью его волос. Он вскидывает голову, смотрит на меня снизу вверх глазами больного щенка.

— Милая моя, я же так тебя люблю, — произносят бледные искусанные губы. Боже ты мой, да когда же он успел?!

— Руслан, я все равно уйду, — говорю так твердо, как только могу.

Я не помню его. Не хочу делить с ним постель. Не хочу болтать по утрам на кухне. Не хочу слышать высмеивание того, что для меня важно. Не хочу объяснять то, что для меня самой очевидно. Не хочу делать вид, что мне нравится то, что нравится ему. Не хочу притворяться…

Ничего этого не хочу!

Чувствую, что еще немного, и закричу. Оттолкну, сорвусь… И тогда будет хуже, много хуже, а в нашу общую биографию добавится еще одна некрасивая, омерзительная сцена вроде вчерашней.

Однако первым не выдерживает Руслан.

Он вдруг вскакивает на ноги и, отступив от меня, с силой вбивает кулак в столешницу. Забытая мной чашка с недопитым кофе подскакивает, звенит, сталкиваясь с лежащей рядом ложечкой.

Вздрагиваю и я. Первое инстинктивное желание — втянуть голову в плечи. Но не шевелюсь, прямо смотрю на него, не отводя взгляд, мысленно транслируя: что бы ты ни делал, я уверена в своем решении и не передумаю.

— Что я делаю не так?! — рычит Кондрашов, ударяя по столешнице еще раз. — Я же… Я все — для тебя! Что тебе не так?!

Он действительно искренне не понимает. А у меня нет слов, кроме до ужаса жестоких: «Ты просто не тот».

Но даже если я их скажу, не сомневаюсь, что услышу в ответ: «Был же тем». И на это мне уже нечего будет возразить.

Был, был тем самым, единственным… Наверное. Но я этого не помню.

Качаю головой.

— Это не твоя вина. Дело во мне.

Руслан на мгновение замирает, вглядываясь в мое лицо, а потом взрывается снова.

— Вот не надо этих красивых фраз из дешевых мелодрам, которые ты так любишь! — орет на меня. А глаза ненормальные, больные.

— Не люблю, — шепчу.

— Что? — переспрашивает хрипло.

— Не люблю. Мелодрамы не люблю. И комедии тоже.

А он этого так и не понял. Не услышал меня за целый месяц…

— Да при чем тут комедии?! — рявкает Кондрашов. — Что ты городишь вообще?! Что с тобой?! Я тебя не узнаю!

И я себя не узнаю. Так что хотя бы в этом у нас есть что-то общее.

— Я ухожу, — говорю твердо и встаю со стула. Берусь за ручку чемодана.

Плевать, что до заезда еще куча времени. Посижу в каком-нибудь кафе.

— Никуда ты не пойдешь! — Кондрашов подлетает ко мне в один широкий шаг и вырывает чемодан из рук, с силой толкает его, и тот отъезжает на колесиках в сторону; сталкивается с диваном и по инерции катится обратно.

— Пойду, — возражаю настойчиво.

Пусть забирает чемодан, все вещи… Если надо, я уйду отсюда голая. Но уйду и именно сегодня. Чего бы мне это ни стоило. Иначе просто сойду с ума.

Руслан стоит напротив меня. Тяжело дышит и сжимает кулаки. А в глазах такая боль и беспомощность, что мне хочется плакать.

И вдруг его лицо светлеет — что-то придумал.

— Тебе нельзя уходить, — заявляет. — На тебе проклятие, тебе нельзя оставаться без присмотра — мало ли что.

— Я буду осторожной, — обещаю. — А в течение рабочего дня все равно постоянно с Пашей.

— Да это проклятие пытается убить тебя в день по пять раз! — в сердцах рявкает Кондрашов. Хмурюсь, смотрю на него не понимая. — Пашка сказал, только вчера в вас чуть было не врезалось три машины, — победно поясняет он. — И все три — с твоей стороны. Летели точно в тебя!

Надо же. Я заметила только одну…

Тем не менее качаю головой.

— Это ничего не меняет. Я не могу больше с тобой жить.

Руслан в отчаянии запускает руку в волосы. На его лице отчетливо читается бешеная работа мысли: как удержать, что возразить, каким образом остановить. А я просто стою напротив и жду, когда отрицание и гнев наконец уступят место принятию.

— Ты не можешь жить одна, — упрямо говорит Кондрашов, роняя руку вдоль тела — видимо, так ничего нового и не придумал. — Это опасно для тебя и для окружающих. Вдруг у тебя в квартире взорвется газ или еще что-то в этом роде, подумала?

— Тогда ты мне тоже не поможешь.

Это как Елагин, который охранял меня в кабине лифта, — больше для собственного успокоения.

— Но рост следов проклятия в твоей ауре надо отслеживать. Пашка говорит, что, если повезет, можно поймать момент, когда его получится снять.

— Паша и посмотрит, — киваю. — На работе.

— Тебе нужна защита, — настаивает Кондрашов.

Развожу руками, но свои позиции не сдаю.

— Если так беспокоишься — найми телохранителя. Но сейчас я жить с тобой не хочу и не могу.

— А потом? — В его глазах зарождается такая лютая надежда, что мне хочется откусить себе язык.

— Не знаю, — говорю честно. Не хочу, чтобы он чего-то ждал, но в то же время у меня нет никаких гарантий, что уже завтра я не проснусь, все вспомнив и пожалев о том, что сделала сегодня. — Просто сейчас отпусти.

Кондрашов гулко выдыхает, снова ерошит пальцами волосы на затылке, мечется по гостиной, словно тигр в клетке.

А потом наконец останавливается. Оборачивается.

— Телохранитель, говоришь? — опасно прищуривается.

— Вообще-то я пошутила, — спешу внести ясность.

— А я нет! — пригвождает меня взглядом. А потом срывается с места и мчится в свою спальню. — Подожди минуту! Мне надо сделать звонок!

— Руслан, это ты подо… — пытаюсь остановить, но дверь за его спиной уже хлопает, и мое «…жди» слышит лишь тишина. И Ярослав, наверное, но он мудро не показывается, и я ему за это благодарна.

С сомнением смотрю на чемодан. Что, если таки схватить его и бежать?

Потом качаю головой собственным мыслям и возвращаюсь на стул — допить брошенный кофе.

Что за ребячество? Куда я побегу? Мы официально женаты, работаем в одном месте. Смысл бегать и запутывать все еще больше?

***

Кондрашов возвращается минут через пятнадцать. Уже не бледный, даже румяный, глаза горят.

— Одевайся, — говорит, — отвезу тебя в одно место.

Смотрю на него, не веря.

— Ты правда нанял телохранителя?

А Руслан в ответ расплывается в самодовольной улыбке.

— Самого лучшего! И от меня отдохнешь, и подумаешь, и в безопасности будешь. Согласна?

— Я… — Сил врать нет совершенно, поэтому отвечаю чистую правду: — Я не знаю. Наверное.

Улыбка Кондрашова становится шире.

— Поехали, поехали, — машет мне рукой, поторапливая. — Я обо всем договорился.

И мне не остается ничего, кроме как встать и правда пойти одеваться.

***

Едем в молчании. Ярослав появляется, становясь видимым, лишь раз — чтобы обозначить, что он тут и все слышал и знает. А в остальное время кажется, что мы с Кондрашовым в машине вдвоем.

В пути проводим не больше получаса. Приезжаем в какой-то самый обычный жилой район — не элитный, но и не неблагополучный. Действительно самый обычный — среднестатистический: жилые многоэтажки, стоящие квадратом, припорошенные за ночь снегом пустые скамейки, безлюдные в это время детские площадки.

Зацепляюсь взглядом за розового единорога — деревянную качалку на пружинке для самых маленьких — и неожиданно для самой себя улыбаюсь. Мне здесь почему-то нравится — подсознательно: хороший двор.

Подъезд и лифт в доме тоже приятные. Не навороченно-современные и явно повидавшие времена получше, но после последних рабочих дней я понимаю, что главное — это чтобы по стенам не ползала полуживая плесень и не тянуло запахом тления. Поэтому, если смотреть на этот дом с такой точки зрения, он буквально идеален. А в подъезде если чем и пахнет, то только выпечкой — кто-то готовит. Очень домашний запах, будто из детства, хоть я своего и не помню…

Кондрашов не сверяется с адресом — явно знает, куда идти. Подхватывает мой чемодан, вынося его из лифта, и уверенно направляется к двери с номером девяносто пять. Вдавливает клавишу звонка.

Стоя рядом, поднимаю на него глаза.

— Телохранитель? Это все-таки не шутка? — уточняю. — Ты снял эту квартиру и нанял охрану?

Иного объяснения найти не могу. Но и скорость, с которой он умудрился все устроить, честно говоря, поражает.

Руслан пожимает огромным плечом, кажущимся еще больше в дутом пуховике.

— Снял квартиру не я, — весело мне подмигивает.

И его теперешний позитивный настрой настолько отличается от того, какой у него был всего час назад, что мне откровенно не по себе.

А потом замок щелкает, дверь открывается, и на пороге обнаруживается Паша Елагин собственной персоной. Вернее, собственной непривычно домашней персоной — в растянутой футболке, спортивных штанах и босиком.

Пока я ошалело моргаю, они с Русланом жмут друг другу руки.

— Заходите уж, коль пришли, — приглашает Паша, указывая наклоном головы в глубь квартиры.

А у меня просто нет слов.

Хотя нет, снова есть.

— Ты хочешь, чтобы я жила с Пашей?! — взвизгиваю на какой-то совершенно высокой ноте, точь-в-точь как мама.

Кондрашов же в ответ расплывается в счастливой, широченной улыбке.

— Здорово же я придумал, да?

— Обалденно, — буркает Елагин, шире распахивая дверь. — Ну, вы заходите, или как?

И вот теперь у меня и правда нет слов.

Как, кажется, и выбора — умирать от неизвестного проклятия мне тоже не хочется.

Конец первой книги