Глава 59

— Заюш, ну прекрати!

Сижу на полу, подтянув колени к груди, а дверь, к которой я прижимаюсь спиной, ходит ходуном от ударов куда-то в область над моей головой.

— Прости меня, я ступил! Зай! — Молчу. Снова удар, на сей раз, кажется, ладонью плашмя. — Олечка, ну извини, я же не со зла. Реально думал, что ты прикалываешься… О-о-оль?

Дверь снова сотрясается, а вместе с ней сотрясаюсь вся я. Даже не понимаю, отчего меня трясет: от ударов Кондрашова по дверному полотну, или эта дрожь рождается у меня внутри.

— Оль, ну прости, я не подумал, что ты правда испугаешься.

Знаю, все это знаю и понимаю прекрасно. Он не виноват, Руслан не насильник и не негодяй. Он просто мужчина, который решил поиграть с любимой женщиной. Причем с той, с которой живет уже не один год и которая явно не против подобных прелюдий.

Я вышла за него замуж, любила его и хотела... И я же ему изменяла...

С силой растираю ладонями лицо, пытаясь прийти в себя и для начала хотя бы перестать дрожать. Выходит, откровенно говоря, так себе.

— Милая, ну прости дурака, выйди оттуда, не заставляй меня опять выбивать дверь...

Он это серьезно? У меня вырывается нервный смешок, и чтобы Кондрашов снаружи его не услышал, мне приходится прикусить собственный кулак.

— Олюнь, ну! Я уже в туалет хочу! Куда мне писать-то? На кухню в раковину, что ли?

Не отвечаю. Мне все равно. Может в раковину, может в окно, может в подъезде, в лифте, у соседей, да хоть на главной площади города — без разницы, на что фантазии хватит.

— О-о-ольк, ну ты же знаешь, что я не хотел тебя напугать.

Знаю, но все равно испугалась. И сейчас опять внутренне сжалась, когда он пригрозил вышибить дверь, несмотря на то что почти на сто процентов уверена: Кондрашов не станет этого делать — дверь-то опять ему же и вставлять.

А еще знаю, что мне не нужно его бояться, он меня любит и умышленно не сделает ничего плохого.

Знаю, что вины Руслана в том, что я теперь не такая, как прежде, нет никакой.

Но главное, что я знаю и теперь окончательно понимаю: так жить больше нельзя.

Наконец и до Кондрашова доходит, что я опять не шучу, и он перестает молотить в дверь, уходит от ванной. А я, до сих пор подрагивающими руками, беру телефон, который все это время лежал на полу и ждал своего часа возле моего бедра.

Активирую экран, захожу в список контактов...

У меня должны быть друзья. Ну, те, с которыми и в огонь, и в воду. Кто-то близкий, кому можно позвонить и приехать поздним вечером, не объясняя причин. Должны же быть, верно?

Руслан утверждает, что у меня полно друзей...

Но никто из них так и не вышел со мной на связь за целый месяц. А по имени упоминалась лишь Рита. Но если она передает приветы через бывшего, вместо того чтобы позвонить или написать мне напрямую, то Рита точно не та, кто мне сейчас нужна.

У меня есть только один человек в этом мире, кому я могу довериться и у кого могу попросить помощи.

Длинные гудки. Долго, слишком долго, я успеваю отчаяться. Но наконец вызов принимают.

— Ало? — раздается не слишком-то довольное. Уже десять вечера — я поздно.

— Привет, мам…

***

— Мам, можно я к тебе приеду? — спрашиваю после приветствий и маминого недовольного упоминания, что мой поздний звонок вытащил ее из ванны с пеной и бокалом полусладкого.

— Конечно, милая! — Мама даже не задумывается над ответом и не медлит ни секунды, прежде чем согласиться.

Все еще держа телефон возле уха, расплываюсь в облегченной улыбке и откидываюсь затылком на стену позади себя. Вот же я глупая, почему боялась, что она откажет из-за ее хороших отношений с Кондрашовым? Конечно же, дочь ближе и роднее зятя. Как могло быть иначе? Напридумывала себе тоже, фантазерка!

— Завтра вечером и приезжайте, — беспечно продолжает мама, и улыбка на моих губах каменеет. — Скажу приготовить что-нибудь без мяса, как ты теперь любишь. Знаешь, я читала, оказывается, вегетарианское меню может быть очень разнообразным, а еще…

Зажмуриваюсь.

— Мам, ты не поняла, — невежливо перебиваю. — Я хочу приехать к тебе прямо сейчас.

На сей раз в трубке воцаряется молчание на целых тридцать секунд.

— Сейча-а-а-с? — голос мамы неуловимо меняется. Кажется, она тянет не только звуки, но и время, пытаясь обдумать ситуацию.

— Сейчас, — подтверждаю. — Вызову такси и приеду.

Хорошо, что сегодня пятница. Впереди пара выходных — достаточно, чтобы все обдумать и предпринять что-то без спешки.

А на том конце снова пауза.

— Та-а-ак, — опять тянет мама. — Вы что, поссорились с Русланчиком?

— Да.

— Дорогая моя, все ссорятся. Помиритесь! Русланчик он же…

Морщусь. Не хочу слышать, какой Кондрашов хороший муж. Мне и так тошно.

— Мам, так можно?

— Э-э… — наконец раздается из динамика. Видимо, маме снова потребовалось время, чтобы все обдумать. — Ну хорошо, милая. Приезжай, конечно. Если мужчина виноват, ему хорошо бы остаться одному и помучиться — чтобы на следующий день прибежать к тебе с цветами и подарками и уговорить вернуться домой…

Господи, да при чем тут подарки?

— Мам, нет, ты не поняла, — перебиваю уже в третий раз за этот короткий разговор. — Не на одну ночь. На некоторое время. С вещами. Может быть, два-три дня. Может, неделю. Пока не найду себе жилье.

А вот теперь тишина в трубке воцаряется надолго. Тяжелая, многозначительная, не предвещающая ничего хорошего.

— Ты — что?! — вдруг рявкает мама так громко, что я вздрагиваю от неожиданности. — Пока не найдешь жилье?! Ты решила уйти от Руслана?! Ополоумела?!! — на последнем слове она берет настолько высокие ноты, что у меня едва не закладывает уши. Сразу вспоминается скандал, который мама устроила в больнице — у нее тогда были те же интонации с переходом на ультразвук.

Сглатываю колючие «крошки» в горле.

— Мам, я не люблю его, — выходит хрипло, но, может, оно и к лучшему? Человек, который меня хорошо знает, только по тону голоса должен понять, что мне сейчас действительно плохо, а мой звонок на ночь глядя не пустой каприз.

Однако я ожидаю в ответ на свое признание какой угодно реакции, но только не той, которая следует — мама начинает смеяться. Даже не смеяться — хохотать! Зло, насмешливо. Ушам своим не верю…

— Оля, какая любовь? — отсмеявшись, продолжает в цинично-снисходительном тоне. — Ты в детство впала? Ладно блажь с вегетарианством. Оно фигуре только на пользу. Но бросить Руслана!

— То есть временно пожить у тебя нельзя? — уточняю глухо.

Дочь важнее зятя, да? Господи, какая же я дура. Вдвойне дура…

— Конечно нельзя! — выпаливает мама. — Выбрось эти глупости из головы. Потом мне еще спасибо скажешь! Руслан — мечта, а не мужчина. Богатый, красивый — и готов у тебя с руки есть. Что еще надо для счастья? А его отец! Ты помнишь, кто его отец?!

Не иначе как рок-звезда, раз она говорит о нем с таким придыханием.

— У меня амнезия, — буркаю.

— А я тебе напомню! — еще больше расходится мама. — Евгений Михайлович Кондрашов! Депутат! У него, знаешь, какие капиталы? Знаешь? Думаешь, вы сами на вашу роскошную квартиру заработали?!

Какая прелесть. У меня нет слов, просто нет слов.

Хотя нет, парочка все же есть.

— Спасибо, мам, — говорю.

— А ты помнишь… Э-э… М-м… Что? — теряется она, так и не закончив очередную нравоучительную фразу.

Грустно улыбаюсь.

— Ты сказала, что я еще скажу тебе спасибо. Так вот, я говорю: спасибо, мам. Спокойной ночи.

— Оля, это что еще зна…

Не дослушиваю. Обрываю звонок и выключаю телефон.

К черту.

Я не стану переступать через себя из-за жилплощади. И мне не нужно, чтобы мужчина ел у меня с руки. Он же не собака, в самом-то деле.

Кладу телефон рядом с собой на пол, обнимаю колени, подтянув их поближе к груди, и смотрю прямо перед собой.

Возможно, мама права. Возможно, она желает мне добра. Возможно, я и правда делаю глупость…

Но это моя жизнь, и я буду жить ее так, как хочу. Как чувствую.

— Оль? — озабоченно окликает меня Ярослав.

Слышу только голос, сам призрак остается невидимым.

Застал ли он ту безобразную сцену в гостиной? Слышал ли этот унизительный разговор с мамой? Сильно подозреваю, что «да» на оба вопроса: если кто-то решил побыть один и ни во что не вмешиваться, то еще не значит, что этот «кто-то» внезапно оглох и ослеп.

— Все нормально, — говорю. Даже не знаю, кому больше: себе или обеспокоенному призраку. — Все будет нормально.

***

Из ванной в итоге выбираюсь глубокой ночью, когда шаги Кондрашова в гостиной смолкают. Как вор, крадусь в темноте, боясь, что он услышит шум и проснется, и запираюсь в спальне.

До утра толком не сплю. Ворочаюсь с боку на бок, сминая одеяло и простынь. Уже на рассвете ненадолго засыпаю, но сон слишком поверхностный: слышу, как просыпается дом, пиликают брелоки от сигнализации автомобилей, хлопают дверцы, разговаривают люди...

Тогда встаю и я.

Останавливаюсь посреди комнаты, глубоко вздыхаю и решительно направляюсь к шкафу. Распахиваю дверцы рывком…