Глава 9

— Ма-а-ам… — Пытаюсь высвободить руку. — Ну не надо, я и сама могу.

Однако ее тонкие пальчики только крепче вцепляются мне в кисть, а пилочка начинает двигаться с еще большей скоростью.

— Сама она, как же. Так же, как сама три дня молчала, что тебе нужны маникюрные принадлежности?

Тяжело вздыхаю и больше не дергаюсь. Я уже поняла, что бывают моменты, когда маму не переспоришь. Вот как сейчас: она пришла с утра, заметила мои обломанные ногти — и понеслось. И это еще врач запретил приводить сюда мастера по маникюру — она хотела.

— Или, может, как сама сказала, что тебя тошнит от всего, кроме фруктов, пока я их случайно не принесла? — продолжает бушевать мама.

Закатываю глаза. Ну да, не сказала. Не хотела жаловаться. Они же мне какое-то там вип-меню специально оплатили. Неловко было говорить, что меня выворачивает от одного запаха предлагаемых блюд. К тому же пудинги были весьма неплохие, я и на них неплохо держалась. Яблоки мне тоже давали — грех жаловаться. И пусть принесенные мамой в тот раз апельсины и сегодняшние бананы мой организм принял весьма благосклонно и даже не попытался от них избавиться, это вовсе не значит, что прежде я голодала.

Но мама — это мама. И если она считает себя правой, спорить с ней бесполезно.

— Или, может быть…

— Ну хватит, мам, — прошу. — Я уже все поняла, не надо отчитывать меня, как маленькую девочку.

— А ты, милая, тогда не веди себя как маленькая девочка. Надо — говори. Очень надо — требуй.

И бегай к главврачу по каждому чиху? Ну-ну…

Надо признать, пользуется пилочкой мама мастерски. Сомневаюсь, что у меня в такой короткий срок получилась бы настолько ровная форма ногтей без малейшего перекоса в какую-либо сторону. А у нее выходит ловко и быстро, будто всю жизнь этим занималась.

— Красиво получается, — говорю честно, когда она отпускает одну мою руку и протягивает ладонь, прося подать ей вторую.

Однако от моего комплимента отмахивается.

— Вот цветом покроем, тогда будет красиво. Эх, бюрократы… Ну чего им, спрашивается, стоило пропустить специалиста с лампой для сушки? — Инстинктивно дергаю руку на себя, но мама вновь вцепляется в нее мертвой хваткой. — Чего ты, милая? Что тебе опять не так?

Это мне опять не так?

— Не надо цветом, — говорю. — Я же в больнице все-таки.

— И что? — Мама искренне не понимает.

— И правда, что? — начинает ржать на подоконнике Моцарт, и я одариваю его осуждающим взглядом. Ну договаривались же, а он опять за свое. — Да ладно ты, она же не чувствует это — как его? — колебание магического фона.

Энергетического, балбес.

Но да, не чувствует, зато я все вижу, слышу и отвлекаюсь, привлекая внимание. А про пауков и комаров маме лучше больше не заикаться — она и так поскандалила сегодня с Тихоном Степановичем из-за запрета на визит маникюрщицы.

Бросаю взгляд на часы над дверью: уже перевалило за полдень.

— Мам, а когда Руслан приедет, не знаешь?

Пилка замирает, а мама вскидывает ко мне лучащиеся счастьем глаза.

— Уже соскучилась по нему, да?

Осторожно пожимаю плечом.

— Не то чтобы. Он просто кое-что мне обещал.

— Цветов, наверно, принесет, — тут же делает свой вывод мама и вновь принимается за дело. — Ничего, ничего, мы сейчас тебя так прихорошим, что не стыдно будет любые подарки принимать. А может, колечко, а?

— Э-э… — тянет Моцарт, в общем-то, целиком и полностью разделяя мою собственную реакцию.

— Нет, мам. Руслан обещал кое-что рассказать. Зачем мне сейчас колечки?

И цветы, и крашеные когти — туда же. Меня сегодня не стошнило от банана — вот она, радость и моя маленькая победа.

Мама неодобрительно качает головой, стрельнув в меня глазами.

— Колечки, милая, они никогда не лишние.

На ней самой, к слову, сейчас надеты сразу штук пять. И все с довольно крупными камнями. Мне кажется, это должно быть ужасно неудобно, но она ничего — управляется с пилкой и моей рукой очень ловко.

— Ну, может быть, — соглашаюсь, чтобы ее не расстраивать.

— Может, может, — усмехается в ответ, видя мою неуверенность в последнем утверждении. — Мужиков всегда надо держать в тонусе.

— На подарки, в смысле, разводить? — хмыкает Моцарт.

Игнорирую его, а мама продолжает пилить мой ноготь и ворковать:

— Русланчик у тебя, милая, вообще чудо. Добрый, щедрый, верный…

— Не то что мой отец? — Пилка проходится по моему ногтю со скрежетом и замирает. А я поджимаю губы. Ну зачем я это ляпнула, кто тянул меня за язык? — Мам, прости, я не это хотела сказать…

Она одаривает меня обиженным взглядом, а затем передергивает плечами, словно пес, отряхивающийся после купания, и вновь расплывается в улыбке. На сей раз немного хищной, с вызовом.

— Нет, хотела. — Вскидывает подбородок. — И да, ты права. Твой папочка — та еще сволочь. И пусть тебе это тоже будет уроком: не трясла бы я с него в свое время подарки, жила бы сейчас в хрущевке и ездила бы на трамвае.

— А сейчас?

— Что «сейчас»? — Мой вопрос сбивает с нее воинственный настрой, кажется, ставя в тупик.

— Не на трамвае?

— Ну конечно нет! — Ее красивое лицо даже перекашивается от этой неприятной мысли. — На машине с водителем, естественно.

— Хм, может, твой отец и сволочь, но щедр, — присвистывает Моцарт, и я резко поворачиваю к нему голову.

«За-ткнись», — транслирую свою мысль убийственным взглядом.

Тот гримасничает и изображает, как закрывает рот на невидимую молнию.

Мама же тем временем, закончив, убирает пилочку в сумочку и встает с кровати. Уперев руки в боки, осматривает палату с видом полководца, вышедшего на холм, под которым столпились враги.

— Значит, так, — решает, — хватит о мужчинах. Пора заняться по-настоящему женскими делами!

Ох, что-то мне уже не по себе…

— Эпиляцией, что ли?

Фух, ну благо Моцарт не подводит, своей дурацкой шуточкой выводя меня из оцепенения.

А мама уже вынимает из принесенного ею пакета, на время забытого на стуле, какой-то флакон.

— Будем мыть голову и делать прическу! — заявляет торжественно.

— Слушай, а она у тебя не работала в салоне красоты, пока не пересела в машину с водителем? — выдвигает новое предположение призрак.

И мне надо бы сказать ему, что он не должен говорить о моей маме в подобном хамском ключе, но я, наоборот, киваю, соглашаясь.

Уж слишком яростный энтузиазм читается у нее в лице.

— Может, не надо? — жалобно бормочу, инстинктивно хватаясь за одеяло.

— Надо, Оленька, надо. Русланчик заслуживает самого лучшего.

Моцарт бессовестно ржет.

Мне же все-таки приходится подняться с постели и пойти с мамой в ванную.

«А я чего заслуживаю, интересно?» — думаю по пути, но так и не задаю этот вопрос вслух.