Глава 10

От насильственного превращения в красавицу меня спасает очень своевременное появление Люси, которая мало того что запрещает мне полноценно мыть голову (под повязкой у меня, оказывается, несколько швов на затылке), так еще и сообщает, что скоро прибудет полиция для допроса о случившемся (главврач уже согласовала).

Мама ругается и вымещает разочарование на опять попавшей ей под горячую руку медсестре. А я выдыхаю с облегчением — экзекуция отменяется.

В итоге Люся сбегает, провожаемая обещанием, что работать ей здесь осталось недолго. А мама удовлетворяется тем, что помогает мне помыть лишь те волосы, которые грязными сосульками спускаются из-под повязки на плечи. Теперь они мокрые и вкусно пахнут, а еще, когда высохнут, должны стать послушными и шелковистыми, если верить надписи на этикетке шампуня.

— Мам, ты бы полегче с Люсей, — говорю, когда та, не слушая моих возражений, сама принимается просушивать мне волосы маленьким жестким полотенцем.

— Ну вот что им стоило фен и нормальные условия организовать... — Прерывается, смотрит на меня как на сумасшедшую. — В каком смысле полегче? Ты бы видела, как эта хамка вела себя со мной в первый день. А тут, глядите-ка, строит из себя саму любезность. Нет уж, я все помню. Пусть скажет спасибо, если отделается жалобой ее начальству и всего лишь увольнением, а не заявлением в прокуратуру и запретом на профессиональную деятельность.

Какие-то уж очень наполеоновские планы. И из-за чего? Из-за того, что существует регламент, по которому посещение пациентов в палате интенсивной терапии запрещено?

— Зачем? — Искренне не понимаю. — К чему затевать скандал?

— Чтобы проучить!

Второе «зачем» не повторяю, но мне неуютно и неприятно.

Я помню, как мама кричала тогда в коридоре и сыпала вокруг угрозами направо и налево. Да и сегодня вела себя вовсе не уважительно не только с ненавистной ей Люсей, но и с Тихоном Степановичем, который старше нее лет на двадцать. Зачем так себя вести, для чего? Она же сама лезет в бутылку, сама провоцирует на пустом месте, когда можно спокойно поговорить…

— Ой, Оленька, ты прямо как в детстве, — со вздохом качает головой мама, наконец отстав от меня с полотенцем. — Синичку жалко, воробушка жалко...

— А потом я выросла и перестала быть такой... жалостливой? — Смотрю на нее в упор.

— Ну конечно. — Мама все еще не понимает. — Да что с тобой, милая? С чего такое лицо?

И правда. Все ведь прекрасно, не так ли?

Дергаю плечом и отвожу взгляд.

— Ничего. Все нормально.

Мама же недовольно хмыкает, а потом вдруг протягивает руку и хватает меня за подбородок, вынуждая поднять голову.

— Нет, милая, так не пойдет. Ну-ка говори как есть, чего ты там еще удумала?

А меня внезапно накрывает до кровавой пелены перед глазами. Надменный тон, взгляд свысока, да еще и этот пренебрежительный жест…

Не спеша, словно в замедленной съемке, поднимаю руку и кладу ладонь на ее запястье. Сжимаю пальцы.

— Никогда больше так не делай, — говорю тихо, но предельно серьезно.

Мама ахает и отдергивает от меня руку, будто на нее плеснули кипятком. Смотрит обиженно.

— Оленька, я же любя. Я тебя не узнаю, милая.

— Какое совпадение, — бормочу себе под нос и разворачиваюсь, возвращаюсь обратно в палату.

За спиной гневно стучат острые каблучки.

— Ну уж нет, Ольга Викторовна, мы не закончили! — Вот как, значит? Слово против — и мы уже по имени-отчеству? Не оборачиваюсь. — Оля! Я с тобой разговариваю!

И я уже готова взорваться и наговорить действительно лишнего, как дверь, ведущая в коридор, вдруг открывается.

— Ольга Викторовна, полиция приехала, — сообщает Люся и спешит ретироваться из поля зрения моей и без того разъяренной матери.

А в палату, совершенно для меня неожиданно, входят сразу четверо: Руслан, незнакомый мне темноволосый мужчина — примерно его ровесник, молоденькая девушка с цветными дредами на голове и с пестрым букетом цветов в руках и… высокая тонкокостная женщина неопределенного, но точно не юного возраста, с иссиня-черными волосами и орлиным носом над ярко-алыми губами. Такая по уходу за собой способна дать фору даже моей маме. Только мама придерживается образа нежной принцессы (пока не начинает скандалить, ага), а эта скорее Злой королевы — прекрасной, но опасной, о чем говорят и ее резкие, чеканные черты лица, и цепкие темные глаза.

Должно быть, потому что женщина входит в палату первой, я смотрю на нее дольше и пристальнее, чем на остальных. А она — на меня. И не понять, враждебно или просто оценивающе. Потом уголки ее губ разочарованно ползут вниз. Что сказать? Это она меня еще до мытья волос не видела.

— Ой, сколько вас! — быстрее меня ориентируется мама, тут же позабыв о Люсе и расплывшись в самой что ни на есть любезной улыбке. — Здравствуйте! Добро пожаловать! Русланчик, дорогой, и ты здесь! — Сложно не заметить того, кто из-за своих внушительных габаритов еле протиснулся в дверной проем.

Однако «дорогой Русланчик» не то чтобы рад, что я оказалась в палате не одна.

— Милена Вадимовна, — кивает он теще без прежнего энтузиазма и весьма красноречиво скашивает глаза за Злую королеву.

Но мама то ли несильна в невербальных посылах, то ли просто предпочитает прикинуться дурочкой, когда ей это выгодно (предполагаю, второе), и остается на месте, продолжая улыбаться.

Правда, недолго.

Брюнетка одаривает ее равнодушным взглядом.

— Добрый день, госпожа Романовская…

— А мы с вами разве знако… — начинает мама, но закончить не успевает.

— …Капитан Кондрашов, проводите посторонних из палаты, будьте так любезны.

Мама от возмущения теряет дар речи. Руслан мучительно краснеет. А Моцарт начинает бессовестно ржать.

Тоже недолго.

Потому что черные глаза Королевы тут же останавливаются на нем, сужаясь в опасные щелки.