Глава 10. Ищите женщину

Глава 10. Ищите женщину

Днем здание и территорию Павловского женского сиротского института удалось рассмотреть лучше, и впечатление они произвели уже другое. Было здесь удивительно спокойно и тихо, будто многочисленные обитательницы спали мирно да беспробудно, а в саду, огороженном кованым решетчатым забором, разве что птицы щебетали под шум фонтана.

Ворота, что выходили прямо на Знаменскую улицу, отпер для Кошкина дневной сторож и попросил обождать, пока он приведет товарища – того, кто присматривал за территорией прошлой ночью.

Кошкин же воспользовался случаем и прошелся, огибая желто-красное здание, надеясь поглядеть на окна лазарета днем. Впрочем, ничем особенным они не отличались – разве что, свет сейчас не горел.

А еще заметил, что территория вовсе не была таким уж сонным царством: отсюда можно было увидеть, как в глубине сада расположились с мольбертами и красками воспитанницы в своих темно-зеленых юбках и белых передниках. Темно-зеленый считался их цветом – немудрено, потому как в Павловском институте воспитывались преимущественно дочери военных офицеров. Ну а самих девушек в обиходе называли «павлушами».

Подходить Кошкин не стал, хоть и выловил взглядом несколько знакомых лиц.

К тому же его окликнул сторож, вышедший в сад из своей будки.

— Я уж все рассказал, ваше благородие, как было, так и рассказал…

Средних лет мужичок, строгий и, по всему видно, что добросовестный, мял в руках шапку и смотрел на Кошкина исподлобья. Допрашивал его вчера Костенко и ничего любопытного не узнал, кроме одной детали.

— Калинин Роман Алексеевич, бывший местный доктор, умудрился проскользнуть сюда вчера вечером и засесть в музыкальном классе на третьем этаже. Да не один, а с кем-то. Как вышло, что вы их не заметили?

Кошкин умел глядеть не менее строго – больше для острастки, нежели и в самом деле предполагал, что сторож впустил сюда разбойников намеренно.

— Не могу знать, ваше благородие, вот вам крест… - оправдывался тот. - Ворота заперты и днем, и ночью, но через них перемахнуть… по правде сказать, труда не составляет. А нынче зелень поперла, забор загораживает – где ж углядишь за всем?

— Хорошо – в сад забрался, вы не видели. Но внутрь здания кто его пустил?

— Да он, стервец, видать, вечером, часов до девяти забрался! Днем двери открыты, барышни туда-сюда шастают, не смотрит никто… Но после девяти все заперто – с этим строго!

— И ночью ничего особенного не случилось? Ни звуков, ни скрипов? – допытывался Кошкин.

— Подозрительного ничего… Только… да я товарищу вашему доложил уже, как той ночью было! Обходил я, значит, здание по округе, посматривал по сторонам – тихо все. А потом гляжу – в саду, во-он там, у молодых липок, девица стоит…

— Во сколько часов это было?

— В половине первого ночи или около того… как раз вскорости потом хозяйка наша, начальница, и подняла всех, и за полицией меня послала.

— Но девушку вы видели до того, как начальница шум подняла?

— До того! – определенно ответил сторож. – За четверть часа, может быть.

— А что за девушка? Воспитанница?

— Не видел, ваше благородие, виноват… только понял, что в юбке да росту невысокого, а лица, волосьев – ничего не разглядел в темноте. Да и стояла она далеко.

— Досадно… - согласился Кошкин. – И что вы сделали, как увидели?

— Да что я мог сделать? Окликнул – а она вздрогнула, всполошилась и бежать, что ошпаренная.

— Куда побежала?

— А вон туда, за угол.

Разговаривали в том же саду, у скамеек, и сторож, не раздумывая, указал пальцем, в какую сторону побежала девушка. Сам же и продолжил:

— Я тотчас за ней припустил, но когда повернул – ее и след простыл.

— И ворота были по-прежнему заперты? – уточнил Кошкин.

— А как же?! Кончено, заперты, это я первым делом проверил.

Сторожа Кошкин отпустил. Тот виноват, разумеется, но едва ли замешан в нападении. Зато Калинин явно хитрее и достаточно знал обстановку, чтобы забраться незамеченным…

Кошкин, так и не войдя внутрь, сразу направился за угол здания института, повторяя путь неведомой девушки. Для себя отметил, что к молодым липкам – небольшой рощице – гораздо ближе был кованый забор, огораживающий территорию. И здесь даже высилась мусорная урна, на которую, при желании можно было наступить, дабы перебраться через забор. И все же ночная гостья побежала не сюда, а за угол. А потому, даже если предположить, будто дама в юбке могла бы перемахнуть через забор, Кошкин был уверен – попала она в этот сад не с улицы, а из здания института.

Правда, повернув за угол, ни дверей, ни какого-либо входа, ни даже выступов, за которыми можно укрыться от сторожа, здесь не увидел.

Ровная стена в три этажа высотой с блестящими в свете солнца рядами окон. Без решеток, но по всему видно, что рамы плотно заперты и открываются редко. Только в самом углу арочного окна была распахнута небольшая форточка, но через нее разве что малолетний ребенок сможет забраться…

Дабы быть уверенными, что никакая девица так влезть бы не сумела, Кошкин нашел вдоль стены выступ поудобнее, подтянулся к окну и заглянул внутрь. И тут же отшатнулся, мгновенно покраснев, что юнец: комната за окном была ничем иным, как дамской уборной. Вовсе не пустующей в этот дневной час…

Спрыгнув наземь и даже забыв ненадолго о расследовании, Кошкин скорее пошел прочь, надеясь, что девушки его не заметили. И даже представ через четверть часа перед начальницей института Анной Генриховной, вел себя отчего-то куда скромнее и тише, чем при допросе накануне.

* * *

Госпожа Мейер ужинала, а точнее, пила чай с конфетами и пригласила Кошкина к ней присоединиться. Он, разумеется, не отказался. К Мейер у Кошкина накопилось достаточно вопросов, но покамест самым важным был один.

— Пирожное? – удивленно переспросила она. – Нет, никаких пирожных девочки за ужином не ели! Что за вздор! Наши воспитанницы, разумеется, не лишены сладкого: ежели праздник, то на обед подают блины или даже кусок пирога. Но пирожные… это излишество, которое мы не можем себе позволить!

Кошкин вдумчиво и согласно кивал: на такой ответ он и рассчитывал. Однако судебный медик однозначно заявил, что Феодосия Тихомирова за несколько часов до смерти съела пирожное – бисквит с розовым масляным кремом. И, скорее всего, яд – или же, согласно Воробьеву – превышающая доза некого лекарства, бела именно в нем. Тихомирова едва ли могла покинуть Павловский институт, чтобы получить это пирожное где-то еще, а значит – его дали ей именно здесь. Осведомлена об этом Мейер, или нет – предстояло выяснить.

Она продолжала, будучи сегодня куда разговорчивей:

— Конечно, девочек двести сорок три, а я одна… за всеми я не могу уследить, как бы мне ни хотелось! Для этого есть классные дамы. Но и классные дамы не всевидящи: бывало разное… Бывало, что девочки и достают где-то сладости, сверх тех, что подают в столовой.

— Через улицу от института находится кондитерская, я заметил… - обронил Кошкин невзначай.

— Да, находится, - Мейер поджала губы. – Ее даже через забор видно – яркая вывеска, ужасно кричащие цвета! И запахи… особенно, когда пекут новую партию. Нельзя открывать подобные лавки близь учебных заведений! Это искушает, заставляет девочек бог знает о чем думать, а не об учебе! Я и жаловалась, и Павла Ильича, нашего попечителя, просила поспособствовать закрытию. А он только рассмеялся!

— Вы хорошо знакомы с генералом Раевским? Часто он здесь бывает?

— Павел Ильич? – удивилась Мейер вопросу. – Не особенно часто, раз в два или три месяца с надзором. Но Павел Ильич всей душой болеет за наш институт, много нам помогает и финансами, и прочими содействиями.

Кошкин с удовольствием отпил чай и снова понимающе кивнул:

— Я слышал, генерал Раевский не женат, и семьи не имеет – видимо, Павловский институт заменил ему семью, а воспитанницы, как дочери…

— Да уж, как дочери… – хмыкнула отчего Мейер, но быстро стерла усмешку и вполне ровно продолжила: - а впрочем, мне не хотелось бы обсуждать слухи, тем более что Павел Ильич как раз таки вскоре женится и, даст Бог, станет счастливым семьянином. В будущем месяце свадьба, об этом все газеты пишут.

— Да что вы? – изумился Кошкин в самом деле. – Кто невеста?

Генералу Раевскому, кажется, никак не меньше пятидесяти – почтенный возраст. Обыкновенно, если уж по молодости и глупости не связали себя узами брака, то мужчины так и остаются холостяками. По крайней мере, так привык думать Кошкин и, оттого, не собирался усердствовать в устройстве собственной женитьбы.

А Мейер, отпив еще чаю, поморщившись, исподволь пустилась в обсуждение самых настоящих слухов:

— Невеста – особа, совершенно не подходящая на роль генеральши Раевской. Происхождения недурного, но и недостаточно хорошего. Молода, но не слишком. Третий десяток разменяла. Да и лицом бывают куда пригожее девушки. Я бы назвала сей союз мезальянсом – но слишком уважаю Павла Ильича, чтобы так говорить. Я всего лишь слабая, богобоязненная женщина, которая взвалила на себя непосильную ношу по управлению Павловским институтом… кто я такая, чтобы обсуждать выбор генерала Раевского?

Кошкин и здесь согласно кивнул. Уточнил:

— Она бывшая воспитанница Павловского института?

И по тому, какой резкий взгляд на него бросила Мейер, понял, что попал в точку. А впрочем, как ни нравилось ему поддразнивать начальницу, расспрашивать следовало о деле, а не о чужих свадьбах. Женится и женится – молодец, можно лишь позавидовать.

— Анна Генриховна, я снова о кондитерской, простите… - серьезней заговорил он, с тихим звоном поставив чашку на блюдце. – Ведь девушки не могут выйти за территорию института? Даже за ворота, чтобы перейти улицу?

— Конечно же нет! – подтвердила Мейер. Но вздохнула. – И все же, Степан Егорович, должна признать, что находятся сердобольные родственники наших воспитанниц, которые оказывают им медвежью услугу, угощая их. Взять хотя бы Агафью Сизову. Да что там – вы сами все слышали! Голодает она… чай по вечерам пьет, а тетка ей пироги носит!

— Да, я помню, что говорила Агафья, - согласился Кошкин. – Полагаете, ее тетушка могла и пирожное принести?

Мейер помолчала и с неудовольствием ответила:

— По крайней мере, я гораздо охотнее соглашусь, что это родня Агафьи, ее матери-мещанки, развращает девочку, нося ей сладости – нежели это сделал кто-то из родственников самой Фенечки, весьма уважаемых людей!..

* * *

Отчасти Кошкин был согласен с Мейер… но, если предположить, что пирожное для племянницы действительно тайком принесла ее тетя, то как оно оказалось у Фенечки Тихомировой? И, главное, на каком этапе в него добавили яд?

В причастность к убийству Агафьи верить вовсе не хотелось…

Кошкин уже собирался выйти через парадную дверь института, когда в вестибюле его чуть слышно окликнули с лестницы.

— Степан Егорович!

Он обернулся. У колонны, кокетливо прячась и тихо улыбаясь ему, стояла Люба Старицкая. Семнадцатилетняя Люба Старицкая, невозможно хорошенькая, с нежным румянцем на щеках.

Справедливо опасаясь, что сюда может выйти кто угодно, Кошкин все же поднялся на несколько ступенек к ней.

— Рад вас видеть, Люба, - сказал искренне. - Надеюсь, у вас все хорошо, и госпожа Мейер не слишком строга?

Девушка грустно улыбнулась, опустила глаза:

— Не переживайте обо мне… Госпожа Мейер строга, но это оправдано. И да, у меня вполне все хорошо. Насколько это возможно, после смерти Фенечки, конечно. Спасибо, что спросили.

Она, не выходя из-за колонны, подняла на него короткий взгляд. Прикусила губу и, будто нехотя, произнесла:

— Нам сказали, что похороны послезавтра… в Павловской церкви – это совсем недалеко, именно туда мы ходим на службу. Классная дама пообещала, что нас отпустят на отпевание. Вы будете там, Степан Егорович?

— Едва ли. Я совсем не знал вашу подругу, и мало знаком с ее батюшкой.

Люба понятливо кивнула:

— Тогда тем более хорошо, что я застала вас сегодня. Чувствовала, что вы заглянете еще хотя бы раз. Я хотела поговорить с вами… это важно. Это по поводу того флакона, - она подняла на него глаза и горячо и искренне заверила. – Я в самом деле видела его! Право, не знаю, имеет ли он отношение к смерти Фенечки – но вдруг имеет? Тем более, если, вы говорите, он пропал вскорости…

Кошкину очень не хотелось подозревать эту девушку во лжи, но факты…

— Люба, - сказал он серьезней, - этот флакон больше никто не видел, кроме вас. Разве может такое быть?

Но девушка упрямо свела брови:

— Они просто не обратили внимания! И Нина, и Агафья ничего не видят дальше собственного носа! И Анна Генриховна – ей вовсе было не до того. Быть может, я ошиблась, и флакон стоял не на подоконнике, а в другом месте, но он там был!

С теми словами девушка решительно спустилась на несколько ступенек к нему и, смело глядя в глаза, вложила в руку Кошкину нечто, оказавшееся листком бумаги, свернутым вчетверо.

А после сразу убежала наверх.

Кошкин, снова оглядевшись, убедившись, что один в вестибюле, осторожно развернул листок.

На нем акварелью и весьма искусно был нарисован хрустальный флакон. Пузатый, круглый, с узким горлышком, вокруг которого была обвита золотая змея. Словом, все, как рассказывала Люба прежде… Разве что глаза у нарисованной змеи были ярко-зеленые, словно изумрудные.

И, конечно, Кошкин не мог не заметить надпись в углу листа, выведенную чернилами очень старательно и аккуратно. На французском. Это относилось уже не к флакону – это была записка для Кошкина.

«Я буду ждать вас сегодня, когда стемнеет, у забора напротив липовой аллеи. Пожалуйста, приходите!»