Глава 11. Дела сердечные

Глава 11. Дела сердечные

Воробьев дожидался на противоположной стороне улицы, щурясь майскому солнцу и явно наслаждаясь погожим по-летнему жарким днем. Кошкин скорее перебежал дорогу и в последний раз оглянулся на Павловский институт, на высокий, в полтора его роста забор, на крепко запертые ворота. Однако вдоль забора кое-где встречались высокие деревья с мощными по виду стволами, мусорные урны, скамейки… словом, сторож прав, и перелезть ничего не стоит. Другое дело, смог бы это сделать человек неподготовленный или вовсе девица? В задумчивости Кошкин спросил у товарища:

— Кирилл Андреевич, вот вы, к примеру, смогли бы через сей забор перелезть?

— Перелезть? – Если Воробьев и был застигнут врасплох, то ненадолго. Деловито оценил забор взглядом и обдуманно ответил: – коли пришлось бы, то, пожалуй, да… А вы зачем спрашиваете?

Воробьев вдруг нахмурился и взглянул на него куда строже. Увидел в руках сложенный лист с куском текста на французском и истолковал все по-своему. Выговорил запальчиво и едко:

— Как вам только не стыдно, Степан Егорович! Право слово, уж лучше бордели…

— Да нет же, нет, я не потому интересуюсь! – невольно стал оправдываться Кошкин и, кажется, снова покраснел.

Скорее убрал рисунок в карман – но Воробьева было уже не остановить. Тем более Кошкин и в самом деле не мог пообещать, что ему не придется через сей забор лезть: девица Старицкая явно хотела рассказать ему что-то… а иного способа им поговорить тет-а-тет, кроме как воспользоваться ее приглашением, Кошкин не видел.

А потому пришлось выслушивать порцию отчасти уместных упеков, прежде чем Кошкин сумел вставить хоть слово и сказать, наконец:

— Весьма благодарен вам, Кирилл Андреевич, за советы и непременно воспользуюсь ими… так вы сделали то, что я просил?

Воробьев, все еще недовольный им, хмурился:

— Разумеется! Да, я заглянул в эту кондитерскую. В продаже и впрямь есть подобные пирожные – бисквит с розовым кремом. Лавочник говорит, пользуются спросом – берут их часто, и тридцатого апреля тоже покупали. Много покупали. По две дюжины выпекли утром и вечером – все разобрали.

О кондитерской, столь близко расположенной к Павловскому институту, Кошкин подумал еще прежде разговора с Мейер, и Воробьев охотно согласился ему помочь. Нет сомнений, что пирожное, которым была отравлена Феодосия Тихомирова, купили именно в этой кондитерской. Другое дело, что поди отыщи из четырех дюжин покупателей – того самого…

— Девушку отравили не раньше десяти часов вечера – должно быть, и пирожное купили незадолго до того, - произнес Кошкин. – Нужно искать среди покупателей, это несомненно. В котором часу они закрываются?

— В девятнадцать ноль-ноль, - произнес Воробьев и выдержал паузу. Однако дождавшись только хмурого взгляда, изволил объясниться: - это значит, что в семь после полудня, Степан Егорович. Я использовал двадцатичетырехчасовой формат исчисления времени, как военные и астрономы, для большей точности и краткости… Так вот, кондитер утверждает, что к этому времени все пирожные были распроданы – однако припомнил одного юношу, поведение которого ему показалось странным. Купил пирожное во второй половине дня, но не ушел далеко… по словам кондитера, тот в окно видел, как юноша отирался поблизости. Через некоторое время юноша зашел вновь: съел пирожное за столиком и тотчас заказал еще одно. Попросил упаковать в коробку с бантом. Снова долго топтался под окнами, то перейдет улицу, то вернется. По его словам, когда в девятнадцать ноль-ноль он закрывал лавку, юноша еще был поблизости.

Кошкин хмыкнул. Поспешил уточнить:

— Лавочник вспомнил, какое именно пирожное тот купил?

— Увы, но нет. Я уж и так и эдак наводящие вопросы задавал… Но знаете, Степан Егорович, я прямо-таки чувствую, что это было то самое пирожное, и отнести он его пытался именно в Павловский институт. Интуиция или что-то вроде того!

Кошкин покосился на товарища. По его опыту полугодичного сожительства с Кириллом Андреевичем он мог с уверенностью сказать, что с интуицией у Воробьева было неважно. Обычно он начинал о чем-то смутно догадываться, лишь когда происходящее становилось очевидным для всех вокруг. Зато Кошкин давно понял: если уж Воробьев утверждает что-то – то так оно и есть, к гадалке не ходи.

И вдруг подумал, что, быть может, не только служебная надобность гонит его на встречу с Любой – раз и Воробьев о том тотчас подумал? Девушка и впрямь на редкость мила и симпатична… Но юна уж слишком. Зачем она Кошкину?

А что касается юноши с пирожным – все в его поведении говорило: покупка в коробке с бантом предназначалась одной из воспитанниц. Фенечке? Люба ведь дала понять, что причины погадать на будущее у ее подруги были. А какие-такие «причины» могут быть у юной девицы, как не наличие сердечного друга?

Впрочем, третья свидетельница, Нина Юшина, утверждала, что это именно Любе приспичило гадать на женихов… Так, может, жених есть не гипотетический, а вполне реальный?

Да и не сошелся свет клином на этой троице: в конце концов, юноша мог нести пирожное для любой из двухсот сорока трех воспитанниц.

Но Кошкин все же уточнил:

— Сумел лавочник этого юношу описать?

— Говорит, ничего примечательно в нем не было. Совсем мальчишка – лет шестнадцать или семнадцать. Волосы светлые, веснушки на носу… Да, любопытная деталь – юноша был в мундире юнкерского училища.

— Столичного?

— Этого лавочник не запомнил: мол, не разбирается.

— Едва ли эта деталь чем-то поможет, - невесело отозвался Кошкин. – У юнкеров отпуска с первого апреля, их нынче в Петербурге тьма тьмущая – и городских, и в гости приехавших. Даже если мы в училище наведаемся – поди отыщи того самого. Со светлыми волосами и веснушками…

Да и тайный роман между барышней-институткой и юнкером – не самая большая редкость. Кошкин даже приуныл, что их с Воробьевым «интуиция» их обоих подвела.

— А фотокарточки показывали? – спросил он. - Узнал лавочник кого-то?

Фотокарточки некоторых из фигурантов всеми правдами и неправдами раздобыл Костенко нынче в первой половине дня. Отыскался общий снимок воспитанниц, на котором запечатлены, в том числе, все девушки-свидетельницы; нашлись парадные карточки Мейер, попечителя Раевского и даже членов семьи генерала Тихомирова. Увы, не мог Кошкин исключить версию, что новая мачеха, к примеру, захотела избавиться от падчерицы Бог знает из каких соображений. А еще удалось одолжить у Агафьи Сизовой карточку ее любимой тетушки, той самой, что носила пироги.

Кошкин не очень-то рассчитывал на эти снимки – но Кирилл Андреевич, взглянув на него со значением, явно собрался сообщить что-то интересное.

— Девиц – увы, нет, - вкрадчиво произнес он, - на общей фотокарточке воспитанниц лица совсем уж плохо видны… но лавочник говорит, барышни из института часто забегают и тайком скупают сладкое. В тот день тоже были, но на снимке он тех самых не узнал.

— А кого узнал? – поторопил Кошкин.

— Одна из взрослых дам показалась ему знакомой…

— Мейер? – выпалил Кошкин.

— Нет, другая.

Оба они остановились среди улицы, и Воробьев, будто нарочно подогревая интерес, медленно стал перебирать ворох карточек, одолженных Кошкиным. Предъявил одну.

Родная тетушка по матери Агафьи Сизовой. Та, которую Мейер высокомерно назвала мещанкой с дурным воспитанием. Кошкин не знал имени этой женщины, но теперь с возросшим любопытством рассматривал изображение.

Карточка была сделана в фотоателье, и дама на ней чуть приобнимала за плечо свою племянницу. Женщине на вид за тридцать – миловидна, одета просто, но со вкусом и смотрела с глянцевого картона вполне скромно и дружелюбно.

— Она была в кондитерской тридцатого апреля? – уточнил Кошкин хмурясь.

— Или около того. Говорит, что видел ее вот-вот, но точной даты не назвал. Что купила – увы, не помнит.

— Не густо… - протянул Кошкин.

И все же Агафью Сизову определенно следовало допросить еще раз. Юношу этого поди отыщи… а тетушка девицы Сизовой определенно была в той самой кондитерской, и игнорировать сей факт невозможно!

* * *

Ужинал Кошкин дома, на Фурштатской, в компании оного лишь Воробьева – молчаливого сейчас и глубоко погруженного в собственные мысли. Думал, быть может, о новой статье или о чем-то еще, но вывести его на разговор было решительно невозможно. Кошкин по опыту знал. Сам же он от столь тихих вечеров давно отвык, а потому, едва в столовую переменить посуду заглянула Серафима Никитична, домашняя хозяйка, тотчас спросил:

— Где же наша гостья? Я ведь просил вас позвать ее к ужину.

— Не гостья она, а горничная, - невозмутимо отозвалась женщина, расставляя чайные пары. – Нечего ей здесь делать. А в кухне поела уже – не бойтесь, не отощает.

— А она не против в горничные-то пойти? – уточнил с сомнением Кошкин.

— Откуда ж мне знать? Она молчит все, как немая, а ежели и заговорит, то по-ненашему щебечет, я ни слова не разберу.

Кошкин не ответил, ибо не знал, что отвечать. А хозяйка, расставив посуду, столь же невозмутимо объявила:

— Жалованья ей и по четыре рубля хватит – работы у вас, Степан Егорыч, немного. А коли ей не понравится чего – соберет вещички, да и уйдет. Лишь бы лишнего не прихватила… а то вы, Кирилл Андреевич, любите бумажник да часы где попало бросать.

С тем и ушла.

Воробьев же, услышав свое имя, очнулся, но о чем идет речь, не сообразил.

— Строгая у меня хозяйка, Кирилл Андреевич, - хмыкнул Кошкин, когда дверь закрылась. Попытался пошутить: – не вступись я, мой друг, она бы и вас мигом в дворники определила. По-вашему, наша гостья похожа на горничную?

Но вопроса Воробьев как будто не расслышал. Он оскорбился:

— Меня – в дворники? Право, это все равно, что микроскопом забивать гвозди… к слову, Степан Егорович, мне очень не хватает для работы моего микроскопа. Вы еще в прошлый четверг обещали…

— Раз обещал – значит, заеду к вашей жене и заберу микроскоп.

Как бывало часто, Кошкин мгновенно пожалел, что ему удалось все же разговорить Кирилла Андреевича. Ибо тот с выедающей мозг дотошностью уточнил:

— А когда именно вы заедете?

— До конца недели.

— Вы все время говорите, что до конца недели, но всякий раз забываете! Он мне нужен! А сам я не могу разговаривать с Раисой, вы же понимаете!

— Я вас понимаю… ей-богу заберу, как только найду время.

И правда – это обстоятельство было чуть ли ни единственным, в котором Кошкин отлично понимал Воробьева и всецело поддерживал. Он сам пережил тяжкий разрыв и знал, что скорее в окно выпрыгнет, чем добровольно согласится находить с той женщиной в одной комнате.

Хоть и разные у них с Воробьевым ситуации – суть одна. Те, которых они любили и с кем рассчитывали прожить жизнь, предпочли им других мужчин. Раиса, жена Воробьева, ввязалась в пошлый адюльтер и хотела развода. Слава Богу, Воробьев хотел того же, да и сам был теперь влюблен в другую девушку – поистине замечательное создание. А Кошкин… женщина, которую он любил, была замужем и, по правде сказать, никогда ему не принадлежала. Она металась некоторое время, изводя и себя, и его, и бедолагу-мужа, который ее милостью едва не пустил себе пулю в лоб… И, в конце концов, она выбрала именно мужа.

Сперва Кошкин оправдывал ее как мог. Ее жалел, а клял судьбу и обстоятельства. Надеялся на что-то – долго надеялся. А потом возненавидел горячо и яростно. Страстно желал, чтобы она раскаялась в своем выборе, явилась на порог с мольбами о прощении… ох, с каким бы удовольствием он тогда отказал ей! Прогнал бы прочь и велел возвращаться к мужу!

После ему стало казаться, что он и это пережил и теперь вполне искренне желал ей счастья… покуда прошлым вечером не увидел в коридоре госпиталя ту даму в черном. Разумеется, это была незнакомка. Если она и похожа на бывшую возлюбленную Кошкина, то разве что статью и жгучим взглядом. И все же он пошел за ней, как телок на привязи…

А будь это и впрямь она – кто знает, что бы он выкинул? Неужто не прогнал бы к мужу, а принял снова?.. Проверять не хотелось. Не дай Бог. Потому и Воробьева в его нежелании видеться с почти что бывшей супругой искренне понимал.

…Нет уж, во избежание подобных недоразумений, если уж и жениться, то лишь на хорошей разумной девушке, такой как Александра Васильевна. Или как Люба, когда подрастет.

Вспомнив о Любе, Кошкин бросил взгляд за окно – сгущались сумерки, а значит, было пора.

Воробьев же – интуиция у него или что – тотчас сообразил:

— Вы чай не допили… неужто уходите?! А я так и знал! Сразу отметил, что вы не переоделись к ужину, а остались в уличном! Куда вы?!

Кирилл Андреевич был сердит и недоволен – совершенно не хотелось признаваться, что у него ночное свидание с воспитанницей института благородных девиц. Кошкин выбрал отшутиться:

— Позвал бы вас с собой, Кирилл Андреевич, но у вас и жена, и невеста – увы!

Воробьев проводил его долгим, тяжелым взглядом, который Кошкин чувствовал даже затылком и даже через дверь.

* * *

Торопился Кошкин еще и потому, что желал перехватить в передней Серафиму Никитичну. Его хозяйка была приходящей и жила неподалеку с семьею сына, мелкого лавочника. От другой прислуги Кошкин избавился тотчас, как его бросили, потому как зачем ему одному горничные и прочий люд? Вырос он в простой небогатой семье швеи псковского театра и полицейского урядника и, по правде сказать, не привык, чтобы за ним всюду ходили да обслуживали.

С Серафимой же Никитичной отношения сложились в некотором роде доверительные – особенно после того случая, когда лавку ее сына ограбили, а Кошкин посодействовал, чтобы в кротчайшие сроки налетчиков поймали и вернули краденое. Женщина была ему за то благодарна и опекала, пожалуй, куда больше, чем следовало. А Кошкин ее уважал за житейскую мудрость и в бытовых вопросах нередко прислушивался. Так что ему особенно любопытно было знать, что домашняя хозяйка думает о его гостье-чужестранке, с ее легкой руки сделавшейся горничной.

— Цыганка она, видать. Мож из табора сбежала, а мож потерялась, - охотно поделилась мыслями Серафима Никитична, повязывая платок у зеркала в передней.

Кошкин, прислонившись к стене, размышлял вслух:

— И впрямь на цыганку похожа… только цыгане обычно знают местные языки да диалекты. А эта ни слова толком произнести не умеет.

— Мож и врет, что языка не знает, - пожала плечами женщина. – Наговаривать не буду, Степан Егорыч, девка вроде хорошая. Послушная, дурного не делает. Помочь все пытается. Посуду, вон, вызвалась перемыть – я не заставляла. Но прислуживать-то явно не обучена. На днях несла Кирилл Андреичу чай, так и посуду побила, и сама чуть кипятком не обварилась, дурында. Зато взялась себе платье перешивать мое старое – так вон полюбуйтесь, какую красоту нашила. Рукодельница!

— Она выходила куда-то в эти дни?

— Никуда не ходила. Я за ней особливо приглядываю, вы не волнуйтесь. Все больше в комнате сидит, которую вы отдали. Ну или в кухню наведывается мне помогать.

Подумала еще и добавила:

— Ну мож и не цыганка она – аккуратная уж больно и тихая. Мож молдаванка? Али гречанка какая? Откуда-то оттудова, уж точно. И все ж, Степан Егорыч, не дело это, когда молодая девка в «гостьях» у двух господ мужского полу проживает!

С тем и ушла, пожелав доброй ночи.

Кошкин и сам понимал, что это не дело – жить здесь вот так запросто посторонней девушке. Про него и так Бог знает какие слухи уже ходят в департаменте… может, и правда этой Габи лучше в горничных остаться?

Поколебавшись, Кошкин вернулся из передней в коридор, а потом заглянул на кухню, желая с девицей переговорить лично – уж как получится.

* * *

Габи – имя выведал Воробьев, хотя Кошкину оно ни о чем не говорило – стояла к дверям спиной и мыла посуду. Услышала шаги не сразу, но как услышала, то ахнула испуганно и обернулась, едва не разбив очередную тарелку.

— Тихо, тихо… - успокоил Кошкин, как мог.

Она жалась к стене и смотрела на него полными ужаса глазами, прямо как в то утро в полицейском экипаже. Дабы не пугать еще больше, Кошкин сел на дальний от нее табурет и рукой указал на тот, что ближе к ней. Попросил:

— Сядь.

Она, будто бы поняла, оглянулась и нерешительно присела на самый краешек. Продолжала смотреть испуганно, во все глаза, и нервно теребила манжету на платье.

— Une belle robe (Красивое платье (фр.)), - вдруг похвалил Кошкин – на французском, надеясь все-таки найти общий язык. - Vous l'avez cousue vous-meme? (Вы сами шили? (фр.))

Французский Кошкин учил в сознательном возрасте, но, кажется, преуспел. Его произношение вполне хвалили.

Но девушка не отреагировала. Разве что ужаса в ее глазах стало чуточку меньше, и она морщила лоб, будто бы пытаясь разобрать услышанное.

— Выходит, французского ты не знаешь… - вернулся Кошкин к родному языку. – Досадно. Я и впрямь хотел сделать комплимент, потому как платье прекрасно сшито и… - он сделал над собой усилие, чтобы тон его голоса и выражение лица были непроницаемы. После чего договорил: - и сидит на твоих формах превосходно. К слову, сами формы, пожалуй, даже лучше платья.

И жадно ждал реакции. Которой, впрочем, не последовало. Ни стыдливого румянца на щеках, ни мелькнувшего холода во взгляде, ни других попыток оскорбиться. Намеков, что слова она сочла приятными, впрочем, тоже не было – хотя известная категория девушек непременно сочла бы. Похоже, Серафима Никитична не права: либо эта девица – гениальная актриса, либо и впрямь русского языка не знает.

Осознав последнее, Кошкин сам устыдился за сказанную скабрезность. Неловко кашлянул и спросил теперь на немецком:

— Heißt du Gaby? Sprichst du Deutsch? (Тебя зовут Габи? Ты говоришь по-немецки? (нем.))

На немецкий Кошкин и впрямь очень надеялся. Если Габи и впрямь из Европы – а Кошкин это предполагал – то немецкий, как один из самых популярных, она обязана пусть и не знать, то хоть понимать отчасти…

И в глазах девушки действительно как будто мелькнуло узнавание. Она несмело улыбнулась и несколько раз кивнула:

— Габи, Габи!

Но, кажется, узнала лишь свое имя…

Кошкин призадумался и того сильней. Мучить ее языками он больше не стал (потому как французским и немецким его познания и ограничивались). Но перед уходом решил проверить еще кое-что.

Снял с шеи нательный крест на цепочке и положил на стол рядом с Габи.

И, прежде чем поднять на Кошкина вопросительный непонимающий взгляд, девушка быстро, будто машинально, перекрестилась. Слева направо, как католики или лютеране.

Девушка была ходячей загадкой, которую, разумеется, хотелось разгадать. По своим источникам Кошкин уже и так и эдак пытался вызнать – не пропадала ли где в столице чужеземка? Но никаких подобных пропаж не обнаружил. Последним, отчаянным шагом было бы обратиться к графу Шувалову… Платон Алексеевич славился тем, что знает все и обо всех в столице, и чужеземка без родных, без документов, ни слова не знающая по-русски уж точно его бы заинтересовала. Вот только Кошкин помнил, с каким отчаянием девушка просила его молчать о ней… и пока что рассчитывал разобраться сам.

Не иностранная ведь она шпионка в самом деле, чтобы Шувалову морочить голову из-за нее!