Глава 12. Сокровище

Глава 12. Сокровище

Стемнело, и в майском небе ярко светила луна, когда Кошкин добрался до Павловского института. Экипаж не брал, дабы не иметь свидетелей. Как станет выкручиваться, если поймают – не представлял вовсе… и все же полагал, что справится.

Несколько раз он прошелся вдоль забора, изучив перемещения сторожа, и, когда тот скрылся в своей будке, решил действовать. Влез на каменный парапет у забора, подпрыгнул, уцепившись за его перекладину, подтянулся и – оказался на самом верху. Прыгать тотчас не стал – высоко. Не хватало еще ноги переломать в школярских попытках ухлестнуть за девицей… Кошкин дотянулся до толстой ветки ближайшей липы – и лишь тогда аккуратно спустился.

Затих на некоторое время, не вставая с корточек. Убедившись, что все тихо, и сторож не всполошился – поднялся на ноги и направился к роще, где обещала ждать Люба.

Она действительно ждала – искренне обрадовалась ему, но тотчас смутилась и опустила глаза.

— Право, не думала, что вы все-таки придете, Степан Егорович… Давайте пройдемся в глубине сада, возле фонтана. Сторож туда не ходит, и из окон не видать.

Кошкин невольно оглянулся на окна института – свет во всех до единого был потушен, и все же это не означало, что девушки покорно спят, и ни одна не наблюдает за происходящим. А луна нынче яркая, все видно… но отступать уж было поздно.

Люба шла чуть впереди по мощеной камнем дорожке меж зеленеющих кустов. Сцепила руки за спиной, держа в них липовую ветку, и смотрела под ноги. Чему-то улыбалась – Кошкин видел ее лицо. Он шел за ней, нет-нет, да поглядывая по сторонам. В отличие от Любы, Кошкин чувствовал себя неловко – не был он любителем подобных приключений.

Но место она выбрала отличное: фонтан шумел, гасил звуки, и можно было с уверенностью сказать, что разговора их издали слышно не будет. Хотя разговор не клеился. Кошкин редко робел с девушками, и, казалось бы, с неискушенной институткой все должно быть еще проще – и тем не менее…

— Как вы сумели выбраться наружу? – спросил он, потому как и в самом деле было интересно. – Неужто запросто через двери?

Люба осторожно присела на борт фонтана, запустила руку в воду. Тихо улыбнулась:

— Ну что вы, двери на ночь заперты, с этим у госпожи Мейер строго.

— Через окно? – не поверил Кошкин, тоже присаживаясь поодаль. – Я полагал, это невозможно!

— Нет ничего невозможного… - Люба потупилась. – Я всю жизнь в этом институте, с восьми лет. Каждый уголок знаю, каждое окошко как родное. Есть одно на первом этаже… Не окно, форточка. Классные дамы думают, будто никто в нее не пролезет – но некоторые девочки делают это легко. Даже те, что из старших классов.

Люба подняла на него кроткий взгляд и догадалась:

— Не верите?

Не дожидаясь ответа, вскочила на ноги. Недалеко разбежалась, даже не придерживая юбку, и – не успел Кошкин рта открыть для возражения – подпрыгнула достаточно высоко да ухватилась обеими руками за горизонтально повисшую ветку, как за перекладину турника. Качнулась, будто на качелях, один раз, второй – и так же легко спрыгнула наземь.

— По гимнастическим занятиям у меня всегда только отличные оценки, - объявила Люба скромно, но веско. Даже не запыхалась после своих упражнений.

— Не сомневаюсь, - невольно рассмеялся Кошкин. – Вы молодец, Люба. Где вы этому научились?

Люба отвечать как будто не хотела. Пригладила волосы, снова села на борт фонтана, аккуратно расправила складки на юбке. Глядя в воду, все-таки призналась:

— Я совсем плохо помню маменьку… но она часто водила меня на выступление цирковых артистов. Мне это нравилось весьма. Они так прыгали, Степан Егорович, так высоко и ловко! Видели бы вы! А впрочем, вы конечно же видели – вы ведь не заперты в четырех стенах.

— В стенах или нет, но выступлений цирковых артистов я уж давным-давно не видел… - невесело усмехнулся Кошкин. – Да и вы, как выяснилось, не особенно заперты. Часто вы, Люба, или ваши подруги выбираетесь на подобные… promenades au clair de lune (прогулки под луной (фр.)

Люба дернулась, вскинула на него серьезный взгляд:

— Сплетничать я не стану, - заявила она однозначно. – Моим подругам это может навредить.

— А Феодосия? Увы, ей уже ничто не навредит. Был у нее возлюбленный, которому она назначала свидания? Я ведь не любопытства ради спрашиваю…

Люба наклонила голову ниже, и Кошкин уж думал, она смолчит. Но девушка все-таки заговорила.

— Не понимаю, как это поможет следствию, - вздохнула она, - но у Фенечки и впрямь имелись чувства… к доктору Калинину. Фенечке нравилось, как он говорит, как смотрит, нравились его глаза и нос… Роман Алексеевич и правда весьма привлекателен внешне – в него не одна лишь Фенечка была влюблена. Даже госпожа Мейер… аж краснела от удовольствия, когда он сам с нею заговаривал.

Кошкин насторожился. Версия, что юноша с пирожным навещал именно Фенечку, отпала окончательно. И все же сведения могли оказаться важными. Девица умирает в один день со своим возлюбленным – шекспировская драма, ей-богу.

— А что же Роман Алексеевич? Отвечал взаимностью? – спросил он. Тотчас уточнил: - Фенечке. Или кому-то другому…

— По поводу других не знаю, - упрямо свела брови Люба. – Но Фенечка ведь совсем дитя, а взрослые мужчины, вроде Романа Алексеевича, редко смотрят на таких, как мы…

Она подняла на Кошкина робкий взгляд, от которого ему стало уж совсем не по себе. Договорила:

— …и разумеется, Фенечка никогда не призналась бы ему. Она лишь шепотом могла об этом говорить, и только мне. Едва ли кто-то еще знал. Поэтому я прошу вас, Степан Егорович, молчать об услышанном… да и вовсе о нашей встрече молчать.

— Разумеется… - поторопился уверить Кошкин. И не мог не спросить прямо: - Люба, за что все же уволили Романа Алексеевича? Ведь его именно уволили, прогнали – он не сам ушел?

— Я не знаю, - упрямо покачала она головой и отвела взгляд. – Ей-богу не знаю. Мы всего лишь воспитанницы, нам никто ничего не объяснял. Просто однажды стало очевидно, что доктор Калинин в институте больше не появляется, а вместо него – Кузин. Вот и все…

Головы Люба больше и не подняла, не давая Кошкину даже шанса, даже по глазам ее прочесть – лжет она или говорит правду. С одной стороны, было неуместно и нелепо подозревать институтскую барышню в откровенной лжи. Но с другой – Люба Старицкая вовсе не выглядела простой скромной девушкой. Хоть и очень хотела ею казаться. Кошкин в самом деле не знал, чего от нее ждать, и стоит ли верить хоть слову. И это, признаться, начинало злить.

— Так зачем вы меня позвали, в таком случае? – спросил он уже менее мягко. – Вы ведь хотели что-то сказать?! Или просто искали компанию для прогулки?

Хотела сказать или нет – сейчас Люба молчала и смотрела на воду в фонтане. Покуда Кошкин не утвердился в мысли, что она и правда позвала его лишь, чтобы пережить приключение. Разнообразить скучную институтскую жизнь… или же из романтических чувств, конечно же, неуместных! Вообразила себя Татьяной Лариной, или кто там нынче кумир у глупых институток!

Видимо, и рассказ о флаконе – выдумка, дабы привлечь к себе внимание, и только…

Кошкин и прежде не был уверен, что в этой девушке есть что-то интересное, кроме миловидного лица – а уж иметь дело со скучающей лгуньей не хотелось тем более.

Кошкин злился, хотел теперь скорее уйти, но все-таки поборол порыв. Спросил последнее – не мог не спросить:

— Люба, мне нужно знать, накануне этой трагедии кому-то из ваших подруг приносили пирожное из кондитерской напротив? Не обязательно Феодосии или соседкам – любой из знакомых девушек?

— Пирожное?!

Люба подняла на него короткий взгляд – и снова опустила. Но Кошкин все равно успел заметить повисшие на ресницах слезинки. И тотчас почувствовал себя скверно. Последним негодяем почувствовал. За годы близости с бывшей его возлюбленной, он совершенно позабыл, что некоторых девушек обидеть весьма легко… а деликатность и так никогда не была его сильным качеством.

— Нет-нет, ничего такого я не припомню, никаких пирожных… - ответила все-таки Люба. – Знаю, некоторым девочкам приносят сладости… у меня никого не осталось за пределами института, ни друзей, ни родных – но многим повезло куда больше, и их балуют. Даже у Нины есть сестра, хоть она и сирота, как я… но в последние дни никого, кажется, не навещали.

— У вас и впрямь никого нет? – не поверил Кошкин. – Даже дядюшек и тетушек?

Приступ злости снова сменился жалостью к этой девушке – как у нее это получалось, Кошкин не понимал… А Люба, сразу почувствовав перемену, сделала попытку рассмеяться:

— Только не вздумайте, ради Бога, из жалости принести мне завтра пирожное! Это будет нелепо, фальшиво и вызовет массу вопросов!

— Я едва ли приду завтра, - осадил ее Кошкин. – Я и сегодня не должен был приходить. Благодарю вас за беседу и желаю доброй ночи… Пожалуй, мне пора.

Кошкин поднялся на ноги, учтиво поклонился на прощание и уже зашагал прочь – когда услышал негромкий голос Любы:

— Доктор Калинин пропал из института вскорости после того случая с Дуняшей…

Кошкин резко обернулся. Так все же он не напрасно пришел? Или очередная ее уловка?

— У Дуняши тоже болело сердце? – осторожно, чтобы не спугнуть, спросил он.

Люба кивнула.

— Да. И это также случилось поздно вечером, когда все спали. Но Дуня не моя соседка, Агафьи – я только с ее слов знаю. Дуняше стало дурно, она упала. Позвали за докторами…

— Дуня тоже умерла?

— Нет, в тот раз ее спасли. Доктор Кузин спас… а Роман Алексеевич вскоре пропал. Только Дуняша все равно умерла.

— Из-за сердца? – уточнил Кошкин.

Люба, наклонив голову, замерла. Не согласилась и не опровергла…

Поднялась с борта фонтана и бесстрастно направилась обратно по мощеной камнем дорожке. Кошкин уж подумал, что она так и не скажет больше ни слова, но Люба все-таки остановилась. Обронила, не поворачиваясь.

— И вам доброй ночи, Степан Егорович. О Дуняше лучше вам спросить саму Агафью – это не моя тайна.

Задержать ее Кошкин не пожелал – быть может, лучше и правда расспросить Агафью Сизову. Хоть прежде он и не предполагал, что та девушка с ее простодушием да болтливостью может хранить тайны. То, что ее тетушка так невовремя оказалась в кондитерской, он счел совпадением… но, право, кто знает?

И все же, держась поодаль, Кошкин сейчас направился за Любой, надеясь увидеть, как она вернется в задние. Когда она скрылась за углом, Кошкин прибавил шагу, но догнать и не сумел. За поворотом было пусто – ни души. Только раскрытая форточка вверху окна.

Кошкин усмехнулся. Теперь уж Люба Старицкая вызывала у него мало теплых чувств… и все же ее ловкости можно было лишь позавидовать.

А ведь здешний сторож рассказывал, что именно так упустил ту девицу, застигнутую им в саду в ночь нападения… Неужто Любу видел? Кошкин обернулся в сторону липовой рощи, где сторож увидел девушку в первый раз, и невольно направился туда.

Роща была небольшой, но укромной. Будка сторожа далеко, а спасительное окно с форточкой гораздо ближе. Что она здесь делала, интересно?

Кошкин огляделся сперва по сторонам, потом посмотрел под ноги. И ясно увидел, что возле одной из лип земля гораздо более рыхлая, чем возле других. Подошел. Подобрал с земли ветку и, как щупом, ткнул несколько раз. Покуда ветка не уперлась во что-то твердое, наподобие камня.

Заинтересовавшись всерьез, Кошкин той же веткой да носком ботинка разворошил землю – благо, «клад» был зарыт неглубоко. Сперва показался белый платок, а под ним блеснуло в свете луны – стекло. И золотая змейка с мягко светящимися изумрудами на месте глаз.

Кошкин наклонился, мало что понимая, подобрал находку, очистил, как смог, от земли. Флакон был совсем небольшой – умещался в ладони. И хоть и с некоторыми отличиями, но он был весьма похож на тот, что нарисовала Люба…

В платок его завернули, очевидно, чтобы меньше запачкался. Или чтоб не бросался в глаза, покуда несли сюда… Платок, без сомнений, был дамским, батистовым, с кружевом по краю. Со старательно вышитыми инициалами в углу: «А. М.».