Глава 14. Плохой день
Глава 14. Плохой день
Воробьев сам того не ожидал, но прогулка заняла куда больше времени, чем он рассчитывал. Под конец ее он уже справедливо опасался, как бы ему самому не опоздать к ужину.
Кириллу Андреевичу пришлось посетить целых три аптекарские лавки, вместо одной – и лишь в последней ему посоветовали поехать в торговые ряды на углу Садовой и Невского, где нужный ему химикат и правда оказался в продаже!
День был превосходным, солнечным и теплым, а к тому же воскресным. Май подходил к середине своей, и Воробьев, шагая по Садовой улице, не без удовольствия разглядывал обновленные наряды встречных дам – некоторые теперь уж были одеты совсем по-летнему. Гостиный Двор шумел и бурлил: поистине, здесь можно было найти все, что душе угодно, а потому и народу было – не протолкнуться.
Но Кирилла Андреевича толчея не смущала.
Довольный приобретением нужных ему препаратов, он заглянул еще в несколько лавок: купил хорошего вина к ужину и шоколадных конфет, чтобы порадовать Габи. А после, раз уж он оказался в этом Раю для расточителей, мотов и транжир, решился забрести и в текстильный магазинчик. Долго рассматривал и ходил вокруг готовых платьев, и так и эдак представляя в них Габи. Но в моде он вовсе ничего не смыслил! Однако барышня-модистка уговорила его таки, что готовое платье, по ее словам, это mauvais ton (дурной тон (фр.)), а ему следует купить отрез муслина невероятно модного этой весной цвета vert-de-pomme (светло-зелёный, цвет незрелых яблок (фр.)). Так Воробьев и поступил. Пошить новое платье к ужину Габи, конечно, не успеет, и все же негоже такой девушке, как она, ходить в обносках!
Выйдя же из лавки с пухлым свертком под мышкой, Кирилл Андреевич хотел было снова улыбнуться погожему майскому деньку – но тут его как молнией поразило. Воробьеву почудилось, что в толпе, среди множества лиц, вдруг мелькнуло одно – знакомое, с большими печальными глазами и непокорными темными кудрями под синей шляпкой. Александра Васильева, Сашенька…
И нет бы окликнуть или пойти следом – Воробьев, не успев одуматься, тотчас вернулся за двери текстильной лавки. И под удивленными взглядами модисток долго сам не мог понять, отчего так поступил.
Ведь он не сделал совершенно ничего предосудительного! Вино и шоколад – для ужина. Отрез на платье – из самой что ни на есть прагматичной необходимости! Ему не в чем перед Сашенькой виниться! И все же Воробьев отчаянно не хотел и даже боялся предстать перед нею сейчас…
Да и не она это, совершенно точно! В последнем письме, том, Рождественском, она писала, что думает вернуться в июне. А сейчас май. Нет, это была не Сашенька, ему почудилось…
Когда Воробьев выглянул из лавки снова, девушки в синей шляпке уже не было видно. Но он все же прошел туда, где увидел ее – рядом с ювелирным магазинчиком. Нерешительно вошел. Сам не зная зачем, неуверенно спросил у торговца:
— Здесь только что была дама… молодая, в синем… вы, случаем, не знаете, кто она?
Ювелир, глянув хмуро, лишь пожал плечами:
— Простите. – Оценил его взглядом и, видимо, сочтя платежеспособным, тотчас выступил с предложением: - вы, сударь, не хотели бы украшение для той дамы приобрести? Чтобы, как в следующий раз увидите, сподручнее было разговор начать!
— Нет-нет! – отмахнулся Воробьев.
Хотя, может, и зря. Но к покупкам он уже был не расположен, а к тому же вовсе не знал, что нравится Сашеньке. Кошкин говорил что-то, но Кирилл Андреевич не мог сейчас припомнить.
— Напрасно, - вздохнул ювелир. - Редкая дама не любит золота да драгоценных камней. По крайней мере, имя свое уж точно бы назвала.
Воробьев, не зная, что на это ответить, собрался уж ретироваться, но, раз судьба сама завела его в эту лавку, решился спросить. Не о подарке для Саши – другое:
— Скажите-ка… не бывало ли у вас в продаже украшений с декоративным элементом в виде змеи?
— Змеи? – вновь нахмурился торговец. – Не припомню… не очень-то популярное животное. Большинство дам изволят бояться змей… а что именно вас интересует – браслеты, серьги?
— Флакон. Хрустальный флакон, будто для духов, - Воробьев жалел сейчас, что не взял его с собою, но попытался описать поточнее: - вокруг горлышка обвита змейка – из золота, только не цельнолитая, а чеканка. Тонкая работа, как по мне, с чернением. И эмалью зеленого цвета украшена.
— Эмаль, чеканка… похоже на работу восточных мастеров. Кавказ, Тифлис, Ахалцихе, быть может… мы таким не торгуем.
Воробьеву сказанное ничем не помогло, но он решил непременно поделиться этим со Степаном Егоровичем, как увидит. С тем и отправился домой, но уже не в таком хорошем настроении.
Все же он определенно не хотел пока что столкнуться с Сашенькой. Прежде следовало разобраться с его столь вожделенным разводом, выяснить происхождение Габи и уж точно съехать от Степана Егоровича. А после – непременно!
* * *
Дома же, к полной неожиданности, Воробьев застал профессора Дубровина, впущенного Серафимой Никитичной и ожидающего в гостиной…
— Я приехал несколько раньше, вы уж поймите, - вышел ему навстречу профессор, - мне все не терпелось познакомиться с той особой, о который мы говорили… Хоть бы одним глазом на нее взглянуть! Точнее, услышать, конечно…
— Да-да-да, - раскланялся Воробьев, - непременно спрошу, готова ли мадмуазель Габи выйти к нам.
И скорее прошел мимо. Воробьев терпеть не мог, когда что-то идет не по плану – а сейчас не по плану шло все! Ненужные мысли о Саше, этот нелепый отрез на платье, который домашняя хозяйка успела увидеть и странновато хмыкнула, будто что-то имела в виду… И Дубровин. Еще и пяти нет – а он уже здесь! Вот уж Кирилл Андреевич не думал, что столь уважаемый человек окажется так непунктуален!
Когда явится Кошкин вместе с совершенно лишним сейчас графом Шуваловым, было не ясно.
Но отправился Воробьев не на поиски Габи, а в кабинет. И, еще не дойдя, но уже увидев, что дверь распахнута настежь, почувствовал некое шевеление в желудке…
…Похожее шевеление Воробьев чувствовал за миг до того, как он, еще отроком, понял, что первый в его жизни серьезный химический опыт идет не по конспекту… И тогда тотчас последовал взрыв – после которого лишь чудом не погорел дом его уважаемого батюшки.
Вот и сейчас Кирилл Андреевич подозревал, что взрыва не миновать. Пусть не в прямом смысле – но возгорание будет знатным…
Ящик письменного стола тоже был открыт. Тот самый ящик, куда днем Воробьев положил флакон, доверенный ему Кошкиным. И сколько ни искал в нем Воробьев, сколько ни перебирал бумаги, ни выдвигал прочие ящики да ни лазил по полу – флакона так и не нашел.
Обшарил собственные карманы, заглянул и под стул, и под диван – пусто!
Неужто и впрямь Габи взяла?!
Уже в панике Кирилл Андреевич бросился вон – в коридор с жилыми комнатами, где, в самом конце, была дверь в ее спальню. Когда Кирилл Андреевич распахнул ее – будучи излишне взволнованным, безо всякого стука – то у него тотчас отлегло от сердца.
Возможно, взрыва и не будет.
Габи, как ни в чем не бывало, сидела на своей кровати и задумчиво разглядывала треклятый флакон.
— Слава Богу… - в порыве Воробьев даже возблагодарил того, в которого не верил в обычные дни, - не следовало вам этого брать, Габи! Это очень важная улика, отдайте, пожалуйста!
Поняла его Габи или нет, но она ахнула и попыталась прикрыться ладошками. Совершенно не зря, к слову. На дворе был разгар дня, а она сидела на разобранной постели почему-то в одних коротеньких чулках, панталонах и туго зашнурованном корсете. Воробьев хотел бы на сей факт не обращать внимания, да только Габи – весьма демонстративно – вдруг убрала флакон в оборки своего корсета.
Воробьев сперва онемел от сего действа. А после искренне разозлился.
— Да что вы делаете?! Отдайте немедленно!
Не желая отбирать силой, но и не зная, что еще предпринять в ответ на такое нахальство, он лишь небольшой шаг сделал вглубь комнаты – а девушка тотчас принялась кричать громко и пронзительно, так, что у Воробьева мигом заложило уши. И уж вовсе он не знал, как быть, когда она вдруг бросилась к нему, схватила за грудки и с немалой, надо сказать, силой, толкнула на свою кровать.
Габи кричала, брыкалась, даже пыталась оцарапать – и не отпускала его с кровати. А хуже всего, что Воробьев теперь слышал голос Серафимы Никитичны и чувствовал шлепки полотенцем – от нее же.
— Да ты что, паршивец, делаешь! Развратничать в доме у Степан Егорыча удумал! – кричала она.
Растерянный, униженный, немного побитый – Кирилл Андреевич теперь наблюдал, как Габи, наконец, слезла и с кровати, и с него – и спряталась за спиной Серафимы Никитичны. Заплаканная, растрепанная, с полными ужаса глазами, все еще полуголая – она снова лепетала что-то на своем языке и просила защиты у домашней хозяйки.
А на пороге спальни уже вытягивал шею и любопытничал профессор сравнительного языковедения…
Минутой позже, покуда Серафима Никитична еще выговаривала ему невероятно обидные вещи да помогла Габи одеться – показались и Кошкин с графом Шуваловым.
— Я… я пальцем ее не тронул! Я лишь вошел… хотел пригласить на ужин. Она ведь флакон забрала!
Воробьев оправдывался уже в который раз за вечер – но теперь был хотя бы шанс, что ему поверят. В конце концов, Степан Егорович не зря не доверял этой негоднице!
А услышав последнюю фразу – о флаконе – Кошкин и впрямь изменился в лице. Обернулся туда, где еще миг назад стояла Габи. Только ее и след простыл.
В передней громко и отчетливо хлопнула входная дверь.
Кошкин очнулся первым. Сходу бросился наружу, по лестнице, в вестибюль их парадной – и во двор. Воробьев, едва придя в себя – за ним.
Однако… Габи будто испарилась. Кошкин лишь сумел разузнать у прохожих, что девушка, полуодетая и выбежавшая из их дверей только что, выскочила со двора на улицу, села в экипаж, давно уж стоявший на той стороне – и умчалась.
Вернулись ни с чем…
— У меня очень хорошие новости, Кирилл Андреевич! – вышел к ним навстречу профессор Дубровин, отчего-то весьма довольный. - Я уверен практически полностью, что девица ваша говорила на западно-задунайском диалекте венгерского языка! И весьма лихо говорила: полагаю это ее родной язык!
— Благодарю… - кивнул Воробьев.
Обернулся к Кошкину и хотел было объявить, что позвать профессора было отличной идеей – только Кошкин глядел на него так, что слова застряли в горле.