Глава 15. Следы и последствия

Глава 15. Следы и последствия

Очередная взбучка от графа Шувалова и новые обвинения в распущенности – это то, что меньше всего сейчас требовалось Кошкину. Его сиятельство снова был немногословен и устраивал выволочку за закрытыми дверьми – и все же у Кошкина было ощущение, что его прилюдно отхлестали по щекам. Ткнули носом, как нашкодившего щенка. Шувалов умел это делать: парой коротких, но емких фраз бить в самую суть и по самому больному. И возразить-то ему было нечего!

Когда Шувалов ушел, в апартаментах на Фурштатской окончательно стихло.

Кошкин, вымотанный, отправился было в собственный кабинет, где имелась полка со спиртными напитками – как раз для таких случаев. И уже озирался в поисках стакана, когда на пороге бесшумно возник Воробьев.

— Я бы на вашем месте воздержался… - заметил тот чуть слышно. – Лучше пойдемте со мной: я кое-что покажу…

Кошкин в ответ едва не приложил его крепким словцом. Но смолчал. Отыскал все же стакан, наполнил его на два пальца и одним глотком опустошил. Лишь потом почти уже спокойно заметил:

— Это вам следовало воздержаться, и чуть раньше!

Воробьев вспыхнул:

— Я к ней пальцем не прикоснулся! Ничего не было! Я… я даже не смотрел на нее!

В который раз уже он принялся запальчиво пересказывать, как оставил флакон в ящике стола, как разгуливал по Садовой и делал покупки, как вернулся – и своими глазами увидел, что эта стерва прячет флакон в декольте. И, судя по тому, как отчаянно краснел в некоторых местах рассказа – рассмотрел он достаточно.

— Было что-то или не было – только трое человек, не считая меня, Воробьев, видели вас в ее постели! - жестко припечатал Кошкин. – Не важно, что было на самом деле: важно, как далеко эта сплетня разойдется. Нарочно вы, что ли, время подгадали, чтобы народу побольше собралось?! Право, подумали бы хоть о вашей невесте! Каково ей будет, если узнает?! Слава Богу, Платон Алексеевич не из болтливых. И Серафиме я настрого запретил распространяться… ну а вы завтра же отыщите этого вашего профессора и любым способом уговорите молчать!

Воробьев сперва поежился, будто эта простая мысль – о последствиях – не приходила ему в голову. Но после вскинул подбородок и блеснул стеклами очков:

— В этом нет необходимости! Александра Васильевна мне верит! Она все поймет и не станет обижаться!

Кошкин поглядел на него недобро и оценивающе:

— Уж не собираетесь ли вы ей рассказать о сегодняшнем? Не вздумайте!

— Отчего же? Я не сделал ничего предосудительного – ничего такого, что следовало бы скрывать…

— Тогда уж не молчите и об остальном, - зло прищурился Кошкин, - и про отрез на платье для Габи расскажите, и про то, как на звезды с нею любовались, не забудьте! Непременно упомяните, как спрятались от нее нынче… К слову, и правда могли бы купить ей сережки или браслет – но вам это даже в голову не пришло! Все мысли, небось, были об этой…

Воробьев нахмурился:

— Но это неправда! Я и впрямь не стал покупать браслетов или серег – но лишь оттого, что Александра Васильевна их не носит, это я прекрасно помню! Она носит брошки изредка: однако в той лавке ничего достойного ее попросту не было. А что до моих мыслей…

Он ринулся к журнальному столику, где перевязанной лежала стопка свежих журналов. Научных журналов из его университета, как тотчас понял Кошкин.

— Мне больших трудов стоило уговорить редактора разместить посвящение в начале статьи! Имя я не стал указывать, дабы не компрометировать Александру Васильевну… и все же. Она поймет, о ком это.

Воробьев развернул журнал, нашел страницу и ткнул пальцем, вынуждая Кошкина прочесть:

«Этой статьи никогда не было бы, если бы не А. С. и не особое строение человеческого мозга, вынуждающее нас писать друг другу письма».

Кошкин хмыкнул про себя. Подумал, что кого-кого, а Александру Васильевну эти строчки действительно тронут больше, чем бестолковые браслеты, которых она и правда не носит.

— Я покажу ей статью тотчас, как увижу! - пообещал Воробьев не без гордости. – Без Александры Васильевны она и правда не была бы написана. Ну и без вас тоже, Степан Егорыч – но ради вас я умасливать редактора не стану, уж простите…

— Благодарю покорно, но обойдусь… - согласился с ним Кошкин. Понял, что невольно уже смягчился к товарищу. Спросил: - вы, кажется, хотели мне что-то показать?

— Да-да, - всполошился Кирилл Андреевич, - только возьмите лампу – уже темнеет.

Кошкин слабо представлял, куда его ведут: Воробьев уверенно покинул квартиру, вприпрыжку спустился по лестнице на первый этаж парадной и вышел во двор. К подворотне, однако, дабы выйти на улицу, не спешил – перешагнул низкий заборчик вокруг палисадника под самыми окнами и направился аккурат под их квартиру. Под окна комнаты Габи, если быть точнее.

Фонари во дворе светили тускло и, хотя день уж становился все длиннее, теперь было достаточно темно, чтобы их лампа все же пригодилась.

— Здесь осторожней, не затопчите, - Кирилл Андреевич подсветил чуть поросшую травой землю. – Я выходил только что, пока вы с Платоном Алексеевичем… беседовали. И видел здесь следы!

Кошкин их тоже увидел. Отчетливые следы от узких и коротких ботинок – с хорошо обозначенным тонким каблучком.

— Женские? – невольно удивился Кошкин. – То есть Габи все же выходила тайком?

— Не думаю, - возразил Воробьев. – У Габи обувь на плоском ходу, если вы не заметили. Здесь была другая дама… Я подумал, что, раз Габи ждал экипаж на улице, то имелась и договоренность с кем-то. Однако прежде она не выходила из дому – или же выходила, но очень тихо и ненадолго. Куда удобней было бы кому-то – сообщнику или сообщнице – пробираться вечерами сюда, к ее окнам. Комната на втором этаже и, хоть здесь довольно высоко – но все же коротко переговорить можно.

Кошкин подумал, что это весьма похоже на правду. И с отчаянием признал, что и здесь замешана женщина. Снова женщина! Неужто все та же, из Павловского института? Раз Габи забрала не что иное, как флакон – то вполне возможно, что та же…

А сам он, выходит, лопух и дурак, раз лично привез ее в дом. Еще и Воробьев из-за него пострадал…

* * *

Позже, вернувшись в дом, он счел нужным заглянуть к Воробьеву и извиниться – тем более что тот тоже не спал, а обосновался в кабинете.

Не работал – сидел в кресле и, судя по всему, погружен был в собственные мысли. На столике перед Кириллом Андреевичем стояла початая бутылка виски, та самая, которую открыл Кошкин, и графин с молоком. Воробьев пил молоко.

— Весьма способствует, знаете ли, более глубокому и спокойному сну, а, кроме того, увеличивает мышечную массу… Только подогреть я не сумел, - пояснил зачем-то Кирилл Андреевич. – Вам налить?

Кошкин поглядел на виски, хотел было усмехнуться и от молока высокомерно отказаться, но, подумав, махнул рукой:

— Налейте. Что может быть лучше глубокого и спокойного сна – особенно если наутро голова не болит. Послушайте, Воробьев, должен признать, в произошедшем куда больше моей вины, чем вашей… - нехотя выдавил он. Извиняться Кошкин не умел и не любил – был за ним этот грех. - Не нужно было вовсе приводить эту девицу в дом и ставить вас в дурацкое положение.

— Разве у вас был выбор? – философски заметил Воробьев, плеснув молока в два стакана. – Если барышня просит защиты и помощи – любой уважающий себя господин должен помочь. Вы ей поверили, и я поверил… Досадно, если в следующий раз, памятуя о нашей Габи, вы пройдете мимо.

— Проходить, возможно, и не стоило. Но уж сообразить, что она кругом лжет и по-русски, уверен, прекрасно говорит – это я был должен! Позору теперь не оберешься… с моим опытом, с моей должностью – и позволить обвести себя вокруг пальца. Девчонке! Кто узнает – засмеет. И неужто это все лишь для того, чтобы выкрасть чертов флакон?

Воробьев лишь теперь самодовольно улыбнулся:

— Благо, Степан Егорович, я все содержимое флакона вынул – и его она не тронула. Поверьте, я и без самого сосуда сумею выяснить, что именно было внутри! Теперь уж это дело чести! Полагаю, что Габи и впрямь понадобился флакон отчего-то… она ведь сбежала тотчас, как его забрала.

— Не тотчас, - поправил Кошкин задумчиво, - она выждала сперва, когда вы вернетесь. И, простите, разделась и устроила этот цирк – хотя могла бы уйти тихо.

Воробьев лишь пожал плечами в замешательстве.

— И откуда она вовсе могла знать, что я принесу флакон? – рассуждал и дальше Кошкин. - Я сам этого не знал! Мог отвезти в лабораторию, а мог не найти совсем…

— А вы ведь подобрали ее возле Павловского института, - тоже припомнил Воробьев. И, как и Кошкин, пришел к выводу: – едва ли это совпадение.

* * *

Совпадение это или нет, но все было так или иначе связано с Павловским сиротским институтом – и оттого выжидать Кошкин больше не стал. На следующий день, еще до полудня, он прибыл в заведение снова – теперь уже не один, а с отрядом подчиненных и необходимыми для обоснования решительных действий бумагами.

Костенко, как самому смышленому, он доверил изучать бумаги в шкафах начальницы института Мейер – карточки подопечных девиц, бывших и настоящих. Сам же уединившись с Анной Генриховной в ее кабинете, был намерен в очередной раз ее допросить.

Для этого – предъявил платок с ее инициалами и потребовал разъяснить, чья это вещица.

Мейер такого вероломства – обыска в ее святая святых – не ожидала. Была взбешена, обескуражена и, как следствие, излишне откровенна:

— Да, это мои инициалы, однако я эту вещь в первый раз вижу! Мои платки – вот, поглядите!..

Не смущаясь, она вытянула из рукава жакета белоснежный платок и швырнула Кошкину. Встала, поискала в ящике стола и, вынув еще стопку из трех-четырех, швырнула тоже.

— Вот, любуйтесь, если вам угодно! Мои платки совершенно не похожи на тот, что предъявили вы. Ваш – одно бесстыжее кокетство и никакой пользы! Что это – батист, кружево? Приходилось вам когда-нибудь, простите мою бестактность, сопли ребенку утирать кружевным платком?!

— Нет… - вынужденно признал Кошкин.

— То-то! А мне приходилось! С тех пор никакого кружева! Я женщина скромная, и платки у меня самые простые. А этот еще и с инициалами – глупости какие!

Под таким напором Кошкин вынужден был чуть отступить:

— Я не настаиваю, Анна Генриховна, что это именно ваш платок. Однако на нем, как вы заметили, ваши инициалы. И есть некоторая доля вероятности, что кто-то из ваших подопечных захотел, чтобы подозрение пало на вас.

Мейер смотрела хмуро и свысока, но слушала. И, возможно, верила.

— Знаете, отчего он перепачкан землей? – Кошкин поддел кружевной клочок батиста карандашом. – Потому что одна из воспитанниц Павловского института завернула в него нечто важное для следствия и закопала в парке при институте. В ту самую ночь, когда убили доктора Калинина и Феодосию Тихомирову.

— Девочку убили? – дрогнувшим голосом переспросил Мейер. – Это известно точно?

— Яд, - не стал скрывать Кошкин. Заключение от Нассона, исключающее иные версии, уже несколько дней лежало у него на столе. – Выжимка из некого растения, покамест неустановленного. Его добавили в пирожное – то самое, о котором я спрашивал вас прежде.

От напряжения Мейер даже привстала с места. Но удержалась от слов, отвернулась и отошла к окну.

— Неужто в платок завернули пузырек с ядом? Так вы думаете? – все же она спросила взвинченным голосом.

— Возможно.

Мейер оказалась удивительно проницательна.

— И вы полагаете, что это сделала Сизова, которой, как вы видели, я отдала один из своих платков?

— Были такие мысли. Вы действительно отдавали ей платок – увы, не припомню, как он выглядел.

— В таком случае припомните, будьте так добры, и то, что я отдала Сизовой платок во время вашего допроса – который случился куда позже чудовищных событий той ночи. Прошло четыре часа или даже более!

— Это я тоже помню, - согласился Кошкин. – И все же мне бы хотелось поговорить с Агафьей еще раз.

— Это бессмысленно! Девочка не подарок, но то, что вы говорите, слишком ужасно… она не могла этого сделать! Никто из моих девочек не мог! В любом случае, вам придется подождать: у Сизовой сейчас урок, и отвлекать ее всякий раз, как вам заблагорассудится, я не стану!

К подобному заявлению Кошкин на сей раз был готов и сноровисто предъявил Мейер бумагу за подписью шефа столичной полиции. Разрешение на необходимые меры – а именно на обыск, допрос и даже препровождение виновного в полицейскую часть, если понадобится. Кошкин искренне надеялся, что до последнего не дойдет: как-никак речь шла о совсем юных девицах, по сути детях. Однако, порой и дети способны натворить бед…

Кто-то жестоко и хладнокровно отобрал жизнь у ни в чем не повинной Фенечки Тихомировой, такого же ребенка, который и влюбиться еще толком не успел… Кошкин не желал думать, что это сделала одна из ее ближайших подруг. Но был уверен, что кто-то из этих самых подруг знает, кто убийца. И покрывает его.

А потому отринул все сантименты и подозвал подручного, дабы тот поспешил и снял с занятий весь класс.

— Не надо! – остановила Мейер, смирившись. – Я приведу к вам Сизову.

— Не только ее, а всех трех – Сизову, Юшину и Старицкую, - вдогонку напутствовал Кошкин.

Мейер подчинилась.

У Кошкина на сей момент и правда не было уверенности, кто именно из трех виноват. К тому же в заведениях, подобных этому, слухи распространялись молниеносно, и Кошкину вовсе не хотелось, чтобы Агафью, окажись она вдруг безвинна, соседки начали бы подозревать Бог знает в чем да шептаться по углам. По сути, это вовсе бы означало ее социальную гибель – и ошибка эта была бы на совести Кошкина. Он полагал, что подозревать в «эдаком» сразу троих в девчачьем сообществе все же не посмеют.

Когда же Анна Генриховна вышла, Кошкин заглянул в соседнюю комнату, где Костенко перебирал документы. Спросил:

— Нашел что-то? Девицу звали Дуня. Авдотья или Евдокия, я полагаю.

— Евдокия, Степан Егорыч, - с готовностью подскочил Костенко и передал отложенные бумаги. – Евдокия Морозова, солдатская дочь. В ноябре того года померла. «В результате случайности» - так написано, без подробностей. Там и вскрытия посмертного не было.

— Кто констатировал смерть?

— Кузин, его подпись стоит. Он тогда только-только в должность вступил.

Кошкин и сам уже прочел весьма краткое заключение доктора – буквально в пять строк, без указания даже причины и обстоятельств. Будто внезапная смерть семнадцатилетней девицы это что-то совершенно обыденное.

— И много вовсе в этом институте смертей «в результате случайности» бывало? – хмуро уточнил Кошкин. – Перечень должен быть. Нашли?

— Много-не много… за два последних года пять случаев пока что отыскали, включая Морозову. Двое еще при первом докторе, при Калинине. Потом Морозова. При Кузине одна после долгой болезни скончалась, а вторая тоже… сердце. Поди теперь проверь, сердце там было или яд какой, - заметил Костенко ворчливо.

— А при Калинине две девушки отчего погибли? Написано?

— Написано, что от легочного воспаления – обе. То зимой дело было, простудились, что ли. И вот еще, Степан Егорыч, - Костенко пролистнул записи по Морозовой и ткнул в текст пальцем, - Морозова эта, померла хоть и при Кузине, но с мая по октябрь в лазарет раз семь обращалась – к Калинину. По самым разных поводам, от зубной боли до похрустывания в пятке. Там так и написано про пятку! А в сентябре – вы почитайте – попала с грудной жабой. Как эта наша бедная Тихомирова. Только Тихомирову не спасли, а Морозову тогда спасли.

— Кузин спас… - сам прочел Кошкин в документах.

И помнил, что именно так рассказывала Люба Старицкая совсем недавно. По ее словам, вскорости после этого спасения Калинин и был уволен.

Только увязать все события в единую систему у Кошкина все равно не выходило. Неужто девиц намеренно травят? Кто – Кузин? Калинин? С Калинина теперь уж не спросишь, но Кузин, хоть и был дважды на волосок от смерти, все-таки выжил и теперь уж, как слышал Кошкин, медленно шел на поправку. Похоже, настало время и его допросить, не боясь при этом свести в могилу…

Но это после.

— Костенко, - окликнул Кошкин. Посомневался, но решил, что парень все-таки достаточно смышлен – важные новости сумел добыть, как-никак. Кошкин уверенно отдал ему платок, найденный в парке, и велел: - оставь покамест бумаги и отправляйся дортуар – в тот, где случился приступ у Тихомировой. Барышни сейчас на уроках, не помешает никто. Найди либо такой же платок, либо кружево, которым он обшит. Хоть вверх дном все переверни – но найди!

— Так… там всего трое девиц жило. И ни у одной буквы к имени не подходят, Степан Егорыч…

— К их именам не подходят, - согласился Кошкин, - однако некоторые особенно ушлые девицы любят одаривать начальниц да учительниц, чтобы пробиться в любимицы.

— А-а-а… - понятливо протянул Костенко, - это вы умно придумали, Степан Егорыч, это вы голова! Не то что я, дурак, не догадался…

И побежал исполнять.