Глава 16. «Павлуши»

Глава 16. «Павлуши»

Люба Старицкая смотрела в пол, нет-нет да поднимая короткие робкие взгляды на Кошкина. В отличие от Агафьи Сизовой, которая разглядывала его прямо и не таясь, почти с детской живой непосредственностью. Лишь Нина Юшина Кошкина полностью игнорировала, хмуро наблюдая за погодой за окном. Барышни явились на зов начальницы института и послушно выстроились в ряд напротив стола Мейер. Хрупкие, совсем юные, изнеженные – три ангела, ни дать ни взять. Немыслимым казалось подозревать одну из них в убийстве.

Кроме, разве что, Юшиной. Столько протеста было в ее направленном в пространство взгляде, столько холодной готовности к борьбе, что Кошкин невольно начал представлять ее, угощающую подругу пирожным с ядом… Но тотчас одернул себя, напоминая, что это лишь невинный ребенок, и если и сделала она нечто подобное, то не иначе как под влиянием взрослых.

— Вы присаживайтесь, девушки… - спохватился он.

— Постоят! – перебила его Мейер.

Она и сама поднялась из-за стола, обогнула его и медленно прошлась перед воспитанницами, цепко вглядываясь в лицо каждой. Как прапорщик на плацу, ей-богу. Убийство генеральской дочери – это происшествие куда более резонансное, чем убийство доктора – и все это случилось в подвластном ей заведении. Конечно, Мейер была зла и полна решимости разобраться во всем сейчас же. Взглянув на ее лицо, Кошкин даже подумал, что у нее это даже может получиться: как-никак начальница института знала подход к своим подопечным лучше него. Потому Кошкин пожал плечами, отошел к стене и решил ей не мешать.

— Вы должны признаться, барышни. Сейчас же во всем признаться, если не хотите последствий! – Голоса Мейер не повышала, но даже Кошкин невольно повел плечами, припоминая интонации графа Шувалова. – Одной из вас принесли пирожное накануне известных событий! В этом пирожном был яд, убивший вашу подругу, Феодосию Тихомирову! Мне нужно знать, кто из вас получил это пирожное!

— Фенечку отравили?! – ахнула Люба Старицкая и очень правдоподобно начала заваливаться в обморок – но не на пол, а на плечо стоявшей рядом Агафьи.

Потерять сознание ей не позволил окрик Мейер:

— Не паясничайте, Старицкая, встаньте ровно! Сизова, и вы тоже! Юшина, немедленно прекратите грызть ногти – это отвратительно!

Изображала Люба обморок или нет, но она и правда была сейчас бледнее полотна, а из глаз градом катились слезы. Впрочем, с нежных ее губ срывались явно заученные фразы:

— Я не видела никакого пирожного, Анна Генриховна… клянусь памятью отца и матери, что не видела… Я и вовсе не люблю сладкое: даже когда на праздник пироги полагаются, то, по обыкновению, отдаю их младшим девочкам… Да и некому мне приносить гостиницы – я ведь сирота, одна-одинешенька в целом мире, вы же знаете, Анна Генриховна…

Артистические ее таланты напомнили сейчас Кошкину повадки другой девицы, тоже причастной к истории с флаконом. А оттого ничего, кроме резкого отторжения не вызвали.

— Пирожное не обязательно принес родственник, - холодно прокомментировал Кошкин.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! Памятью отца и матери клянусь… – со всей искренностью изумилась в ответ Люба.

— Хорошо, будет-будет вам, Люба! – остановила поток ее клятв Мейер, кажется, поверив. И направила свой колючий взгляд теперь на Агафью. – Ну а вы, Сизова?

— А что сразу Сизова?! – возмутилась та. – Ну да, люблю я сласти – а кто не любит? И порцией своей делиться не стану! Еще чего! Только мне, Анна Генриховна, пирожных-то никто не носит! Пироги домашние теть-Маруся носит да печенье самое дешевое. А чтоб пирожное, да еще и с розовым кремом – баловство это!..

— Отчего вы вдруг заговорили о розовом креме? – снова напомнил о себе Кошкин. – Ведь Анна Генриховна не сказала, о каким именно пирожном идет речь.

Агафья, пойманная врасплох, в растерянности открыла рот – но оправдываться также складно и ловко, как ее подруга явно не умела.

— Да я… я просто… - блеяла она, жалко оглядываясь. Покуда ни махнула рукой, да и выдала все как есть: - Видела я это пирожное! Тем самым вечером и видела! – покосилась на подругу – на вторую свою подругу – и однозначно заявила: - у Нинки!

— Врешь! – зашипела та, разом побледнев.

— Вот вам крест, господин следователь, что не вру! – Агафья размашисто перекрестилась. - Нинка под вечер у ворот стояла и держала в руках коробку кондитерскую. А я мимо иду себе, прогуливаюсь. В коробку-то глядь – а там пирожное! С кремом с розовым! Она на меня еще зыркнула так нехорошо – Нинка. Я сразу подумала, что дело нечисто!

— Врешь… – холод в черных глазах Нины все же стал уступать место некоторому волнению, но она, сжимая кулачки, стояла на своем: - Она врет, Анна Генриховна! Я тоже сирота – мне некому носить пирожные!

— У тебя сестра есть – все знают! – огрызнулась Агафья. – Такая же змея подколодная, господин следователь! Даже хуже Нинки! А живет у богатой тетки – иль это другая какая родственница, не знаю… но богатые они, дом у них на Английском проспекте: мне теть-Маруся рассказывала!

— Врет она все! – как заведенная повторяла Нина.

И снова, выдавая с головой свое волнение, Нина принялась до кровавых заусенцев обгрызать ноготь. К слову, и ногти, и руки были вполне чистыми сейчас – не то что в ночь первого допроса, когда Кошкину подумалось, что она подкоп рыла своими изнеженными ручками… И передник, хоть мятый, но без грязных пятен.

Да и комплекцией Нина мало отличалась от миниатюрной Любы: думается, точно так же могла бы вылезть в форточку, если б захотела.

Однако, кто из троих лжет больше и масштабней, еще следовало разобраться. Дамское общество, как-никак.

— Теть-Маруся – это кто?! – уточнил для начала Кошкин.

— Тетка моя родная, маманина сестра, - охотно пояснила Агафья, - она модистка, вся столица в ейной мастерской обшивается. Вот теть-Маруся и знает все да про всех!..

— Ничего твоя тетка не знает, это все ложь! – снова перебила Нина.

Девушка была близка к истерике, и, очевидно, что главной причиной этого были почему-то слова Агафьи. Кошкин счел за лучшее жестом уговорить Сизову замолчать – а после, как мог спокойнее спросил Нину:

— Что именно – ложь?

— Всё! Никто мне пирожного не приносил!

И все же столько растерянности да отчаяния было сейчас на лице Нины, что ни у кого в кабинете не осталось сомнений – пирожное принесли именно ей. Артистических талантов у Нины точно не наблюдалось, она лишь наивный ребенок, которым кто-то жестоко манипулирует…

Осознав это, даже Мейер не нашлась, что сказать.

— Хорошо, Нина, - заговорил тогда Кошкин, снова как можно спокойнее, - у меня нет причин вам не верить. Если говорите, что пирожное принесли не вам – значит, не вам, а кому-то другому. Именно вас никто не обвиняет, вы поймите. Однако в пирожное кто-то подмешал яд. Намеренно. Яд стал причиной смерти Феодосии – это доказано докторами. Но если вдруг пирожное принесли не Феодосии, а кому-то другому, то, вероятно, и отравить пытались этого другого… Понимаете? Оттого мне так важно знать, кому именно предназначалось пирожное!

Кошкину казалось, что он был предельно убедителен. Этой девушке грозила реальная опасность, даже сейчас. Раз пирожное принесли ей – то и отравить собирались ее, а вовсе не Фенечку. Выходит, что так…

А Нина как будто и правда призадумалась. Смотрела в окно бесцельным блуждающим взглядом, мучительно думала о чем-то, пыталась найти причины, чтобы Кошкину не поверить. И действительно их нашла. Обоснование, впрочем, оставила при себе, а Кошкину ответила:

— Мне не известно, кому предназначалось это пирожное, и как оно попало к Тихомировой! - упрямо и неожиданно твердо заявила она.

Вскинула подбородок и теперь прямо смотрела Кошкину в глаза, давая понять, что иного ответа он от нее не добьется. По крайней мере, сейчас.

В другой бы раз Кошкин дал возможность подозреваемой дозреть, осознать все самостоятельно – чтобы выдать своих бессовестных подельников чуть позже. Однако в случае с Ниной промедление вполне могло стоить ей жизни… Девушка зверски упряма, и не желает понимать очевидного. Но Кошкин-то понимал! И бездействовать не мог.

— У вас нет ни малейших сомнений, что пирожное передали ваши близкие? – спросил он, уж не зная, как до нее достучаться. – Ваша сестра, к примеру?!

— Ни малейших! – на сей раз Нина даже усмехнулась. – У моей сестры, полагаю, есть дела поинтересней, чем передавать мне пирожные.

В последнем ее заявлении мелькнуло ни что иное как обида. Все же самое яркие и противоречивые чувства эта девушка испытывала именно к своей сестре. Но настаивать более Кошкин не стал. Сделал вид, что сделался.

— Хорошо, барышни. Если более ничего не желаете рассказать, то вы свободны. Я лишь попрошу ненадолго задержаться вас… Люба.

* * *

Две другие девушки покинули кабинет тотчас, едва им это позволили. Люба изобразила на лице встревоженность и скорее наклонила голову, чтобы только Кошкин разглядел ее легкую улыбку.

Недовольной осталась лишь госпожа Мейер – но, прежде чем она успела что-то сказать, Кошкин заговорил с нею сам:

— Анна Генриховна, я полагаю, вы понимаете, какая опасность грозит теперь Нине?

Мейер была женщиной разумной и, конечно, прекрасно все понимала.

— Да-да, это ужасно! Я никак не могу допустить, чтобы снова… - она кашлянула, замяла последнее слово и в отчаянии призналась: - но я не знаю, что могу сделать и как защитить Юшину!

— Полагаю, в институте есть помещения м-м-м… для ограничения свободы девушек. Чтобы посторонние не могли с ними связаться, и они сами не могли бы себе навредить. Это жестоко, конечно, но нам нужно быть уверенными, что с Ниной ничего не случится.

— Я понимаю, о чем вы, - нахмурилась Мейер. – Разумеется, мы не наказываем девочек и не ограничиваем их свободу, как вы выразились… однако в данном случае, это и правда выход. Но, увы, лишь на несколько дней.

— Несколько дней – это уже неплохо. Анна Генриховна, вы могли бы проконтролировать все лично? И прямо сейчас – медлить не следует.

— Да-да, я тоже думаю, что не следует…

Мейер совершенно не хотелось оставлять Любу с ним наедине – но повода остаться она так и не нашла. Поэтому напоследок лишь строго взглянула на Любу, еще строже взглянула на Кошкина – и, наконец, вышла за дверь.

Впрочем, совсем недолго она была закрытой.

Постучался и радостно ввалился внутрь Костенко. Он отозвал Кошкина в сторону и сунул ему нечто бело-воздушное, отороченное тем самым кружевом, которым был обшит платок с инициалами «А.М.» – или кружевом весьма похожим.

Вещица оказалась не чем иным, как дамской нижней юбкой…

А Костенко, покосившись на совсем зардевшуюся Любу, бойко сообщил нечто весьма важное начальнику на ухо и, снова глянув на Любу, убрался.

Кошкин же, и сам чувствуя себя неловко, вернулся к девушке и отдал юбку ей:

— Полагаю, это ваше, Люба… простите, не знаю вашего отчества.

— Любовь Александровна, - совсем смутилась та, скорее пряча за спину ворох батиста и кружева. – Но лучше просто Люба: мне так нравится, как вы произносите мое имя… так нежно выходило лишь у моей матушки, к сожалению, умершей много лет назад…

— Не уходите от темы, Любовь Александровна! – оборвал Кошкин. – Платок, полагаю, тоже ваш?

Он предъявил ей и возвращенный Костенко клочок батиста, перепачканный в земле.

— Мой, - ничуть не растерялась Люба. – Но я вышивала его для Анны Генриховны, разумеется. Подарить не успела… потому как обнаружила, что его украли.

— Украли? – скептически уточнил Кошкин. – Кто же, по-вашему, его украл?

— Моя соседка, очевидно. У меня сейчас всего одна соседка… больше некому.

Кошкин молчал, вынуждая девушку излагать мысли и дальше. И та, помедлив, все же поделилась соображениями:

— Полагаю, что Нина взяла мой платок, чтобы протереть тот флакон со змейкой, который она украла чуть раньше… Я мыла чашки, оставшиеся после сеанса гадания Агафьи. А Нина ворвалась в уборную и пыталась меня прогнать от рукомойника. Я не отошла. Она страшно разозлилась и выбежала. Полагаю, тогда-то она и взяла мой приготовленный для Анны Генриховны платок – лишь потому, что не нашла ничего более подходящего.

Кошкин слушал внимательно и недоверчиво. У него и впрямь имелись веские причины думать, что флакон спрятала в парке Нина Юшина – но узнать что-то подобное он не ожидал. Уточнил придирчиво:

— Вы видели у Нины в руках флакон, когда она вошла в уборную?

— Нет. Я видела, как она взяла этот флакон чуть раньше, в лазарете, когда мы привели Фенечку. Взяла его тайком и положила в карман передника.

— Вы утверждали, что флакон стоял на подоконнике…

— Я солгала, - легко признала девушка. - Флакон стоял вовсе не на подоконнике, а на столе, среди прочих склянок. Вы сами спрашивали про окно, а я не знала, как подвести разговор к флакону… Но я говорю правду на сей раз, Степан Егорович. Нина тотчас изменилась в лице, как увидела флакон в лазарете. Схватила и спрятала в карман. Я не стала указывать на это при всех… да и Фенечка тогда занимала меня куда больше. Ну а после уж мои слова выглядели бы нелепой клеветой… оттого я так хотела, чтобы вы нашли флакон сами! И, судя по перепачканному землей платку и вашим расспросам, вы его все-таки нашли?

— Нашел… - нехотя признался и Кошкин.

Только не стал уточнять, что столь же внезапно, как и нашел, он его потерял.

— Именно там, у липовой рощи? – уточнила Люба.

— Да… постойте, так вы видели и то, как Нина его прячет?

— Видела в окно. Конечно же я насторожилась, когда Нина пропала среди ночи после тех событий. Простите, что не сказала всей правды сразу, но я не хотела клеветать на подруг и не хотела, чтобы меня считали сплетницей, как Агафью. Я лишь надеялась, что вы поймете все сами – вот и все, - Люба закусила губу и наклонила ниже разрумянившееся личико. - Зачем бы мне еще приглашать вас ночью в парк к тем самым липам, Степан Егорович?

И то правда – зачем же еще хорошенькой молоденькой девушке звать его на свидание в парк?

Не то чтобы у Кошкина были какие-то особенные надежды в отношении Любы… только он уже второй раз почувствовал себя облапошенным дураком за неконченые пока что сутки…

Слава Богу, что заострять внимание на сей неловкости Люба не стала. Она бросила на него еще один робкий взгляд и негромко произнесла:

— Если вам интересно мое мнение, Степан Егорович, то Нина, даже беря в расчет все ее странности и ужасные манеры, на подлость не способна. И тем более на убийство…

— А кто способен? – теперь уж прямо спросил Кошкин. – Кто-то ведь отравил вашу подругу!

И на сей раз он даже был готов прислушаться к девушке. Ее можно было назвать обманщицей, манипуляторшей и даже словами похуже – но нельзя было отрицать, что барышня она весьма сообразительная. Быть может, и правда додумалась до чего-то?

Но Люба лишь в отчаянии пожала плечами:

— Ума мне приложу! Фенечка и впрямь была почти что ангелом – она и с Ниной не ссорилась никогда, и ни с кем иным. Всем старалась помочь, угодить. Ближе подруги у меня не было и не знаю, будет ли… и вы можете подумать, что, раз мы дружили, то она была такой же, как я. Но это не так! Фенечке не было нужды изворачиваться и притворяться – ее и без того все любили. Быть может, это и впрямь чудовищная ошибка, Степан Егорович? Быть может, яд предназначался Нине или еще кому-то?

Кошкин покачал головой – ответа он не знал. Спросил:

— Оставалась ли Феодосия одна перед гаданием? Часов в десять вечера – именно в это время ей дали яд.

— Да! – неожиданно подтвердила Люба. – Как раз около десяти часов или чуть раньше. Мы с другими девочками засиделись допоздна в классной с уроками. Потом я шепнула Фенечке, что нужно найти Агафью: пойти на другой этаж, ведь Агаша и младше, и солдатского сословия – они занимаются отдельно. Только Фенечка случайно зацепила чулок и сказала, что отправится сразу в дортуар, заштопать. Вот только когда мы с Агашей явились в нашу спальную, Фени там все еще не было. Была лишь Нина: читала книжку и сказала, что Фенечка не приходила.

— Сколько времени вы ее не видели?

— Около получаса, думаю.

— А где же Фенечка была? Вы расспросили позже?

— Нет, не успела… потом все очень быстро произошло: мы стали пить Агашин чай, она рассказывала про гадание: что говорить, что делать. А после Фенечка села к зеркалу.

Кошкин размышлял. Об эпизоде этом он слышал впервые. И он сам, и его подручные расспросили немало воспитанниц за эти дни – и ни одна не упомянула, что видела Фенечку тем вечером одну или с кем-то. Час был поздний, и коридоры Павловского института пустовали – немудрено.

Выходит – если, разумеется, Люба снова не лжет – именно в тот промежуток времени Фенечка встретилась с тем, кто дал ей отравленное пирожное.

Косвенно это подтверждало невиновность Нины: если бы пирожным угостила она, то сделала бы это в дортуаре, либо отсутствовала вместе с Тихомировой. А так…

— Люба, если пирожное предназначалось Нине, то кто мог принести его ей? Агафья сказала правду – сестра?

— Я не знаю, право… Нина моя соседка, но о сестре она никогда не говорит. Она и вовсе говорит мало, если уж быть откровенной. Словно… в ее семье происходят столь ужасные вещи, что она о них ни думать, ни вспоминать не желает. Но это лишь мое предположение, Степан Егорович. Сама я никого из ее родных не видела. Хоть и слышала, что сестра Нины, кажется, скоро выходит замуж… Но, быть может, это лишь сплетни, я не знаю.

Кошкин же припомнил, что в первый допрос Нина свою сестру вроде бы защищала, когда Мейер неосторожно о той отозвалась. Меж сестрами всякое случается – и все-таки Кошкину думалось, что, если б девица, вроде Нины Юшиной, и пошла на сокрытие улик, то разве что ради сестры. До всех прочих ей точно дела нет.

— Ведь сестра Нины тоже училась здесь? – снова спросил он. – Может, и еще какие сплетни о ней ходят?

— Нину злые языки ведьмой зовут… - смутилась Люба, - так вот это тоже больше из-за сестры. О той еще в годы обучения дурная слава ходила. Она, как и Нина, нелюдимой была, грубой. А кто ей что плохое сделает – с тем всегда беда случалась. Кто животом будет мучиться, кто простудой заболеет. А некоторое и вовсе… уходили куда, и больше никто их не видел. Потому и ведьма, что вроде как порчу черную наводит. Но это все лишь слухи, Степан Егорович, малышню пугать – я в них, разумеется, не верю. В Павловском институте и без участия ведьм, увы, достаточно несчастий случается…

— Как с Дуней? – спросил Кошкин.

В прошлый раз Люба на вопрос об этой девушке отвечать не пожелала. Не захотела и теперь:

— Дуня была подругой Агафьи – я уже говорила, - нахмурилась она. Однако в этот раз все-таки рассказала чуть больше: - я знаю о Дуне лишь то же, что и все. Поскользнулась на лестнице в вестибюле – упала и расшибла голову.

— И все это знают? – уточнил Кошкин.

— Разумеется! – пожала плечами Люба. – Здесь нет тайны. С тех пор госпожа Мейер не устает припоминать малышне, что бывает, когда под ноги не смотришь… и даже лестницу она велела коврами застелить, чтоб такой скользкой не была.

Однако в карточке Евдокии Морозовой ничего подобного о расшибленной голове написано не было. Но там и вовсе подробностей не было… интересно, почему?

— И если уж вы спрашиваете о слухах… - неожиданно продолжила Люба, - то девочки говорят, будто незадолго, как на той лестнице упасть, Дуня с нашей Ниной поссорилась…