Глава 17. Цветочница

Глава 17. Цветочница

Агафья не обманула. Мининым, родне Нины Юшиной, и впрямь принадлежал особняк в Большой Коломне – в самом конце Английского проспекта, возле Покровской церкви.

А Английский проспект в столице считался местом привилегированным: в начале его, у Мойки, и вовсе селилась знать и особы, приближенные к государю-императору, а ниже не редким было встретить дома популярных артистов, писателей, богатых промышленников и высших военных чинов. К последним относился и генерал-лейтенант Минин, глава семейства, живший по соседству, к слову сказать, с уже знакомым Кошкину генералом Раевским, попечителем Павловского сиротского института.

Кошкину не было известно, дружны ли два генерала, но наверняка они друг другу представлены – и на это он решил сослаться при случае. Ведь Раевский, помнится, обещал содействовать следствию во всем.

Связи, однако, пригодились совсем не те, на которые рассчитывал Кошкин…

Госпожа Минина, Наталья Алексеевна, оказалась дамой радушной и приветливой – охотно приняла Кошкина в собственном доме уже на следующий день. Хоть и упрекнула:

— Не стану скрывать, Степан Егорович, что супруг мой не слишком-то полицию привечает – но к этому вы уж сами да ваши… коллеги постарались, - игриво делилась с ним генеральша, пригласив в гостиную.

Кошкин лишь кисло улыбнулся в ответ. Полицию – и отдельный корпус жандармов в особенности – и впрямь недолюбливали. И простой народ, и знать с Английского проспекта. Увы, это был один из немногих вопросов, по которому все российские сословия были удивительно солидарны.

Но Минина, распорядившись принести чаю, все же продолжала откровенничать:

— Однако вы, я слышала, состоите при графе Шувалове, Платоне Алексеевиче. А Его сиятельство – человек исключительно порядочный и абы кого в услужение никогда бы не взял.

— Вы знакомы? – изумился Кошкин.

Наталья Алексеевна тотчас трогательно смутилась:

— Были представлены друг другу в свете много лет назад, покуда я еще в незамужних девицах ходила. Мы даже танцевали! Танцевали всего одиножды, но…

Наталья Алексеевна смутилась пуще прежнего. А Кошкин улыбнулся еще кислее: ох уж это «но». Знаменитые синие глаза его патрона в свое время, похоже, вскружили голову не одной барышне – и тот еще его, Кошкина, упрекает в распущенном поведении!

— Это была мазурка, кажется, - продолжала вспоминать Минина, - на мне было совершенно очаровательное платье с открытыми плечами… ах, тогда ведь только начали входить в моду турнюры – а моя grand-mère (бабушка (фр.)) хмурилась и выговаривала, что для него мне понадобится второй стул! Как здоровье Платона Алексеевича? Я слышала, Его сиятельство хворали прошлой зимой?

— Его сиятельство здоровы, но я непременно передам, что вы волновались о нем, - заверил Кошкин.

Он и впрямь не сомневался, что Шувалов его самого переживет и спляшет на похоронах мазурку, покорив попутно еще пару сердец…

— Слава Богу, если так, слава Богу… - кивнула Наталья Алексеевна и попросила доверительно. – Вы, я вижу, человек хороший, Степан Егорович, вы уж приглядывайте за Его сиятельством… досадно, что Платон Алексеевич так и не женился, и без семьи живет. Да и я вот одна все больше… Супруг мой, Антон Николаевич, на службе день-деньской, и Алеша, сынок, на той неделе уехал в лагерь при училище. Вот я любому гостю и рада, - она вздохнула совсем уже не весело.

А Кошкин вдруг насторожился. Уточнил:

— Училище юнкерское, я полагаю? Ваш сын пошел по стопам отца – на армейскую службу?

— Разумеется! Алешу в том году приняли – отличник!

— То есть, Алеше около восемнадцати лет?..

— Да, совершенно верно, восемнадцать.

Наталья Алексеевна поднялась и пригласила Кошкина к полке у камина, где выставлена была череда фотокарточек в разномастных рамках. С горделивой улыбкой взяла в руки одну, с лицом юноши в юнкерской форме, и передала Кошкину:

— Алеше, увы, всего пару дней отпуска в последних числах апреля дали. А после уехал мой мальчик… когда теперь свидимся, не знаю.

Кошкин хмуро разглядывал изображение вихрастого улыбчивого паренька с веснушками на носу – и живо припомнил рассказ Воробьева о юноше, купившем то самое пирожное в кондитерской напротив Павловского института. Не может ведь это быть совпадением! Выходит, пирожное и правда предназначалось Нине… не понятно, любовь там, дружба, и насколько близки их родственные связи – но Алеша Минин и Нина Юшина определенно были хороши знакомы.

Но спросить ничего Кошкин даже не успел: покуда возвращал рамку на полку, взгляд его наткнулся на другую фотокарточку. И Кошкин сумел только шумно выдохнуть.

На снимке была та самая дама, которую они с Воробьевым видели в военном госпитале, пока навещали Кузина. Девицей ее язык не поворачивался назвать, хоть и была она очень молода – но до того горделива, неприступна и холодна на вид, что Кошкин, и сам смутившись, не посмел даже рамки коснуться, не то что спросить.

Минина, уловив взгляд, охотно заговорила сама – с той же гордостью, с которой говорила об Алеше:

— Это как раз Катенька, сестра Нины. Красавица необыкновенная, не так ли?

Кошкин невольно кивнул, сумев лишь промычать что-то невнятное – и тотчас себя выругал за идиотское поведение. Но она и впрямь до того была похожа на ту, которую Кошкин старательно гнал из собственных мыслей, что оторопь брала. Не чертами лица похожа – и разрез глаз иной, и нос с легкой горбинкой, выдающий восточную кровь… и все же.

Лишь собрав волю в кулак он сумел отвести взгляд от лица зеленоглазой красавицы в рамке и даже, вернувшись к беседе, задать вопрос хоть сколько-нибудь уместный:

— Так Юшины – родня вам?

Слава Богу Наталья Алексеевна его заминки как будто не заметила и охотно пустилась в объяснения:

— Нет, супруг мой, Антон Николаевич, в молодости знал отца Катеньки и Нины – офицера Михаила Юшина, человека доблестного и бесконечно храброго. Уже после он стал героем битвы при Софии, но, к сожалению, погиб… А вдову его и четырех детей взяли на попечение родственники – то ли маменьки родня, то ли отца. Катенька – самая старшая, двое братьев-погодок и Нина, младшая. Катя мало о том времени говорит, не любит вспоминать… говорила лишь, что под Калугой у них имение было. Супруг мой и не знал о том, сколь бедственным сделалось их положение, а несчастья стали сыпаться одно за другим. Сперва братья, маленькие ангелочки, от чахотки погибли, а вслед за ними и маменька Кати. Та всегда здоровьем слаба была, а несчастия окончательно ее сломили. Ну а после и родственники те калужские скончались – все до единого… Одна Нина из семьи и уцелела: девятый год ей тогда шел.

— Все до единого умерли?! – и впрямь ужаснулся Кошкин. – Неужто холера или другая какая хворь?

Но, вместо прямого ответа, Минина развела руками:

— Право, я не знаю – Катенька не любит рассказывать. Да она и сама мала тогда была: пятнадцать лет, на год моложе, чем Нина сейчас. Дитя! Быть может, и холера это была, а может и оспа… Хотя, сын их, кажется, из-за сердца умер. Я еще подивилась тогда: такой молодой, двадцать с небольшим – и сердце.

Кошкин поглядел настороженно. Такой молодой – и сердце. Почти что, как в случае с Феодосией Тихомировой.

— Под Калугой, говорите, имение? – переспросил он. – А фамилия у той родни какая, не припомните?

— Гороховы, кажется. Мы не были знакомы, увы: ничего о них рассказать не могу. Ну а после Катя три года в Павловском институте доучилась и лишь перед выпуском супругу моему написала, набралась смелости – попросила помощи. Ну как сиротам отказать? А потом уж, как я с Катенькой увиделась, не смогла не полюбить ее. Я о дочке всегда мечтала, Степан Егорович, да Бог не дал… вот он мне Катеньку за дочку и послал. До того она милая, ласковая да пригожая – я уж размечталась, как в свет Катю стану выводить, как платья шить – самые лучшие! И партию бы лучшую сыскала, да только…

Наталья Алексеевна вдруг резко замолчала и бросила на Кошкина опасливый взгляд. Она явно обмолвилась о чем-то лишнем. Кошкин подбодрил:

— Но что-то случилось? Не сложилось с удачной партией?

Однако Минина продолжать рассказ не стала. Резко посерьезнела и даже отмахнулась:

— Если Катя захочет – то сама расскажет.

Пришлось смириться.

— Это видно даже по нашей беседе – как вы привязались к Кате, и что любите ее, как родную, - заметил он, не став заострять внимание. – А что вторая сестра, Нина?

И снова Наталья Алексеевна вздохнула:

— Нина… она непростая девочка. Катя решила, что для нее лучшим будет продолжить учебу в Павловском институте – ведь там прекрасное образование, подруги-ровесницы. Я, право, Нину почти не знаю. Она лишь несколько раз бывала в нашем доме. Впрочем, когда Нина окончит институт, разумеется, мы с супругом примем ее…

Кошкину же подумалось, что эта добрая женщина, конечно же, и примет Нину, пошьет ей платья и выведет в свет. Но, кажется, несносный ее характер младшей Юшиной и здесь сыграл роль: для старшей сестры Минина делала бы это все с куда большим удовольствием.

— Могу ли я увидеть Катю… Екатерину Михайловну?.. – спросил он – но вышло крайне неловко, как ему показалось.

— Да, конечно! Катюша сейчас в оранжерее. Такая умница – уйму времени там проводит, своими руками сажает и цветы, и лекарственные травы. Не хуже докторов от любой хвори вылечит!

Кошкин снова напрягся. Не мог не спросить:

— Екатерина Михайловна ведь так молода еще… и большую часть жизни провела в Павловском институте, считайте, взаперти. Откуда она столько знает про лекарственные травы?

— От бабушки-карталинки! Та всему ее научила! – запросто пояснила Наталья Алексеевна. – Бабушка садочек при доме держала и тоже любое снадобье могла изготовить: дочка-то болезненная, вот и лечила, как могла.

— Бабушка… вдовой была? – неловко уточнил Кошкин.

Чем удивил Наталью Алексеевну:

— Как вы догадались?

* * *

Оранжерея Екатерины Юшиной примыкала к южному входу в дом – залитая солнечным светом комната с высокими витражными потолками и окнами в пол, из которых открывался великолепный вид на Коломну и шумную Покровскую площадь с церковью и сквером.

Лакей привел Кошкина к дверям и здесь оставил, поверив, что Кошкин разыщет барышню сам. Кошкин и впрямь принялся тотчас искать – что оказалось непросто. Оранжерея была вроде бы небольшой, но зелени здесь – видимо-невидимо. Клумбы с дивно пахнущими цветами – яркими, уж точно не родом из серого Петербурга. Деревья с резными листьями, верхушкой упирающиеся в потолок. Пышные кусты с сочными плодами – и в кадках, и в земле. Разной формы, величины и окраски.

В дальнем конце шумел фонтан, наполняя комнату влагой, да и жар здесь был достаточный, чтобы круглый год цвела самая экзотическая флора.

Фонтан шумел, и шум его перекрывал нежный женский голос: девушка напевала что-то, голос ее звучал чуть слышно и эхом отражался от потолков. Кошкин же, как ни старался, ни слов не мог разобрать, ни саму ее увидеть. Крутил головой, осматривался – пока не почувствовал на затылке чей-то тяжелый взгляд.

И чуть не отшатнулся: на деревце сидел большой красно-желтый попугай, не уступающий в красках флоре, и настороженно, почти что коршуном, глядел на него.

Кошкин поежился. Подумал, что, покуда не наткнулся на еще Бог знает кого, нужно все же разыскать хозяйку этого великолепия. Пошел вперед, меж буйной зелени, ориентируясь лишь на голос – пока не увидел со спины ты, которую искал.

Брюнетка, высокая и стройная, с лейкой в руках и в аккуратно повязанном переднике – она стояла к нему спиной и напевала. Услышав шаги, обернулась и ахнула. Это и впрямь была она, та самая дама из госпиталя. И она его, разумеется, узнала – потому и испугалась. Испуг был в резком движении рук, обронивших лейку, которую Кошкин тотчас бросился поднимать, и в дрогнувшем голосе, невольно воскликнувшем:

— Вы?!

А глаза у нее были ярко-зеленые, почти что как у золотой змейки на флаконе с ядом… И в глазах испуга не было – лишь холод и уверенность в том, что она делает и говорит.

Кошкину бы той уверенности хоть толику, потому как волновался он отчего-то, словно мальчишка, пока не знал, куда поднятую лейку деть, пока представлялся ей да кланялся. И вместо прямого и жесткого вопроса, что она делала тем вечером в военном госпитале, и почему спешно ушла, чуть завидев полицию – сумел лишь вымолвить неловко:

— Простите, что испугал вас… я не хотел. Мы уже виделись, кажется?..

— Да, виделись, - невесело признала Юшина. – Вы из-за Дмитрия Даниловича пришли?

Кошкин даже не сразу понял, что она о Кузине. Поправил:

— Нет, из-за вашей сестры.

— Нина? Что она натворила? – нахмурилась Екатерина Михайловна.

— Ничего, право слово. Умерла ее подруга, Феодосия Тихомирова – вы знаете наверняка. И жестоко убит один из докторов при лазарете. Нина – свидетель. Но вы не особенно удивлены визиту полиции, - заметил Кошкин. – Видимо, сестра доставляет вам много хлопот?

Екатерина Михайловна отвечать не спешила. Если и раздумывала, что сказать, то хорошо скрывала это. По-прежнему не выражая волнения, она стянула рукавицы, освобождая белые холеные руки. Прошлась меж клумб, расправляя на ходу юбку. В задумчивости остановилась у клетки с парой канареек, отворила дверцу.

— Свидетель… - молвила, наконец, она. – Нина совсем юна – какой из нее свидетель? Надеюсь, ей не придется выступать в суде?

— О суде речь пока что не идет. Полиция выясняет, кто именно застрелил доктора Калинина.

— И вы выясняете это здесь?

Вопрос прозвучал чуть резче, чем допускали правила хорошего тона – и лишь это выдало в Юшиной некоторое волнение. Впрочем, она тотчас опомнилась. Молвила:

— Простите. Я все понимаю, Степан Егорович, и, разумеется, постараюсь помочь. Но прежде всего я должна защищать сестру. Нине и так досталось с лихвой – еще в раннем детстве. Родные… не Минины, а наши первые опекуны, дурно с нею обращались. С тех пор она совсем перестала улыбаться и… несколько враждебно относится ко всем – к каждому.

— Вы о Гороховых?

— Да.

Одна из птиц привычно и без опаски прыгнула ей на палец, едва она поднесла руку. Канарейка залилась пением, нарочно стараясь для хозяйки, а Екатерина Михайловна смотрела будто сквозь нее и все-таки была задумчива – старательно выбирала, что сказать.

— Отец семейства… был игроком. Проигрывал столько, сколько и не имел. А коли средства не находились – с горя начинал пить, и тогда домашним становилось и того хуже. Они были дворянами, потомки графского рода, но промотали все подчистую. И дом заложен-перезаложен, и земли распроданы. Дочь отдали абы за кого, лишь бы с деньгами, вторая утопилась, третья вовсе с заезжим проходимцем сбежала. Лишь сынок при них остался, папашин любимчик, такой же мерзавец.

Екатерина Михайловна коротко взглянула на Кошкина и без улыбки пояснила:

— Да, Степан Егорович, барышни моего возраста и слов-то таких не разумеют, но, увы, я слишком рано научилась тому, чего вовсе не хотела бы знать. А Нина и того раньше. Меж нами семь лет разницы: пока я училась в Павловском институте, она жила в этом аду. Супруга Горохова во всем им с сыном потакала и отыгрывалась на моей матери, попрекая куском хлеба. Они и приняли-то нас лишь оттого, что матери какое-никакое наследство осталось да пенсия батюшкина, героя войны.

Под веселое пение канарейки Екатерина Михайловна хмуро рассказывала историю поистине страшную. Кошкин слушал и… причин не верить не находил. Должно быть, так все и было.

— От чего умерла ваша матушка? – спросил он.

— Говорят, сердце. У маменьки всегда было слабое сердце, а когда ее сыновья умерли один за другим, она не выдержала. И после Нину уж вовсе никто не мог защитить. Я была слишком далеко.

Оборвав пение канарейки, она быстро вернула птицу в клетку, захлопнула дверцу с громким щелчком и попыталась спрятать от Кошкина лицо.

— А что ваши родственники, Гороховы – это была эпидемия?

— Да, холера, кажется, не знаю… Слава Богу, что Нина уцелела, а до них мне дела нет, - скомканно ответила Екатерина Михайловна, так и не посмотрев на Кошкина. – Минины – Наталья Алексеевна и Антон Николаевич – вовсе не такие. Они и впрямь заботятся о нас, как о родных. И сын их единственный, Алеша, очаровательный мальчик.

Лишь теперь Екатерина Михайловна подняла на Кошкина ярко-зеленые глаза и несмело улыбнулась. Совсем легонько улыбнулась… но Кошкин почувствовал, что горы готов свернуть и все на свете сделать, лишь бы увидеть эту улыбку еще раз.

Понимая, что происходит, Кошкин клял себя последними словами, велел остановиться, думать о чем угодно, но не о ее улыбке! Но поделать ничего не мог – и уже искал опровержения собственным выводам об этой барышне, казавшимся совершенно очевидными вот только что, недавно.

Уговаривал себя, что не может она здесь выращивать ядовитые растения: здесь птицы. Склюет птица ягоду – издохнет. А она тех канареек да попугаев вроде как любит. Словом, нет здесь никаких ядов – сад как сад!

— Здесь душно, должно быть, Степан Егорович, вы совсем раскраснелись, - чуть смелее улыбнулась Юшина. – Позвольте, выйдем на воздух – там куда более свежо.

— Да… пожалуй… - не стал спорить он.

Кошкин неловко отступил к дверям, но Екатерина Михайловна легким жестом указала, как выйти из оранжереи сразу во двор.

Здесь и впрямь было куда свежее. День был ранний – до полудня, и солнце только-только стало прогревать. Они шли вровень по неширокой дорожке вглубь сада Мининых, огороженного со всех сторон. Зелени и здесь было много, но куда менее экзотической, и, по-видимому, к обустройству сада во дворе Екатерина Михайловна своих ручек уже не прикладывала.

— Я хотел спросить об Алеше, сыне Мининых, - заговорил Кошкин, когда они остановились у беседки. – Они одного возраста с Ниной – должно быть, дружат?

— Возможно, - пожала плечами Екатерина Михайловна, – Нина считаные разы бывала в этом доме, но она милая молодая девушка, дочь дворянина и офицера, получила достойное образование. Отчего бы Алеше не заинтересоваться ею?

Она улыбнулась чуть заговорщически. Кошкин не смог не улыбнуться в ответ. Снова спросил:

— Я тоже так подумал: Нина очень мила… вы не знаете, возможно, Алеша навещал ее в институте? Передавал сладости или безделушки?

И у него от сердца отлегло, когда Юшина, совершенно не отреагировав на замечание о сладостях, улыбнулась и того теплее:

— Прошу, не заставляйте меня выдавать тайны юных сердец! Алеша сообразителен – он вполне мог и сам догадаться навестить Нину.

Кошкин улыбнулся снова.

Для себя он решил, что слова эти вполне сгодились бы за алиби для Екатерины Михайловны. О яде в пирожном она, похоже, и правда не знала. И уж наверняка о нем не знал этот юный Алеша.

Яд кто-то добавил уже позже, в стенах института…

Кошкин размышлял, а Екатерина Михайловна вдруг задала вопрос сама:

— Вы, должно быть, хотите спросить, что я делала в госпитале тем вечером?

— Да, - неловко признал Кошкин. – Это именно то, что я хотел спросить сразу, но боялся задеть вас нетактичным вопросом…

— Такт и полиция – несовместимы, оставьте! – Екатерина Михайловна вроде бы и упрекнула – но снова с улыбкой. – Спрашивайте, что нужно – я ведь обещала ответить!

— Так что вы делали в госпитале?

— Пришла справиться о здоровье больного, разумеется! Он… знает, что я была там?

— Кузин? Не думаю. Незадолго до вашего визита, открылась его прооперированная рана. Врачи долго боролись за его жизнь…

— Он умрет?!

Юшина смотрела въедливо, огромными взволнованными глазами. Пожалуй, что жизнь доктора волновала ее нешуточно. Екатерина Михайловна очень старалась это скрыть – но выходило столь же плохо, как и у Кошкина скрыть интерес к ней.

Неужто – чувства с ее стороны?..

Кошкину это казалось нелепым – кто она, и кто этот доктор. Невысокий толстяк в очках…

— Теперь уж едва ли, - хмуро произнес он. – Я узнавал – Дмитрию Даниловичу куда лучше. Я даже собираюсь на днях снова навестить его и допросить о подробностях той ночи. Он единственный выживший свидетель – наверняка многое расскажет.

— Господи… слава Богу, что он жив, - только и прошептала в ответ Юшина и потянулась рукой к крестику на груди. – Я молилась, чтобы он выжил…

— Вы влюблены в него? – против воли спросил Кошкин. – Простите. Но вы обещали, отвечать на любые вопросы.

Екатерина Михайловна смутилась, опустила глаза в пол.

— Нет, разумеется… Но Дмитрий Данилович был дружен с доктором Калининым, лишь потому мне не безразлична его судьба.

Кошкин, признаться, совершенно запутался…

— Вы знакомы и с Калининым? – уточнил он.

Катя подняла на него робкий взгляд и легонько кивнула. Невесело произнесла:

— Наталья Алексеевна уговаривала молчать об этом… но вы ведь из полиции, так что все равно узнаете рано или поздно. Лучше мне рассказать самой, чем вы будете выслушивать сплетни. Я была некогда невестой Калинина. Довольно долго. Ему я призналась в своих чувствах, еще будучи воспитанницей института, а в день, когда покидала его стены, Роман Алексеевич взял с меня слово, что я стану его женой. Мы не спешили со свадьбой. Калинину прежде нужно было встать на ноги – невозможно вечно жить на подаяния Мининых…

Кошкин слушал хмуро. В любовный интерес зеленоглазой красавицы к такому же красавцу Калинину верилось больше. И все же верить не хотелось…

— Вы сказали, что некогда были невестой. Выходит, вы расстались?

И снова Юшина кивнула. Прежде чем он спросил еще что-то, оборвала:

— Я бы очень хотела обойтись без подробностей, Степан Егорович. Прошу вас. Бывает, что чувства не выдерживают времени, вот и все…

— Бывает… - эхом повторил Кошкин. – Однако этому обычно способствуют обстоятельства.

— Обстоятельства тоже были, - сухо признала Юшина. – Поверьте, веские.

— Речь о Дуне? Евдокии Морозовой?

И по тому, как живо отреагировала Екатерина Михайловна на это имя, понял, что попал в точку.

— Прошу вас, Степан Егорович, ей-богу это не относится к убийству Калинина… если вы порядочный человек, то умоляю не ворошить прошлое. Девочка умерла! И пусть хотя бы после смерти найдет покой.

— Это была не случайная смерть?.. – ясно осознал Кошкин.

А Юшина взглянула вопросительно. И даже объяснилась:

— Право, не знаю, как все обставила Мейер… Она всегда защищала честь Павловского института всеми возможными способами. И не сомневаюсь, что, даже когда ее беременная воспитанница бросилась в лестничный пролет вниз головой – ей удалось замять и это.

Кошкин солгал бы, если б заявил, что не подозревал подобного.

Должно быть, и вскрытие трупа несчастной девушки все же было. Он даже мог понять, почему госпожа Мейер так сильно хотела все скрыть – и заставила Кузина, нового главу лазарета, ей в этом помочь.

А еще, кажется, начал понимать, отчего Калинина так поспешно уволили. И от чего помолвку с ним расторгла Екатерина Юшина…

Это лишь догадка, впрочем. Точно так же результаты вскрытия Кузин мог скрыть и по собственной инициативе – оттого что сам виновен в смерти девушки.

— От кого вы узнали подробности? – спросил он. - От Калинина? Или Кузина?

Екатерина Михайловна медлила с ответом. Смотрела сперва в землю, потом ему в глаза – решаясь и не находят сил решиться. Но все-таки выдохнула чуть слышно:

— От Кузина... мой прежний на тот момент жених уже пару недель, как отсутствовал в столице…

Кошкин кивнул, поблагодарив за искренность. Екатерина Михайловна, впрочем, не ответила – смотрела в сторону, будучи крайне подавленной, и, возможно, жалела сейчас об этой самой искренности.

Тем более что раскрытию текущего дела ее признания едва ли способствовали.

Пусть Калинин был мерзавцем, совратившим юную девицу… и все же Кошкин не имел права не найти того, кто хладнокровно его застрелил. Едва не угробив при этом второго доктора и сведя в могилу уж точно ни в чем неповинную Фенечку Тихомирову. И оставить этого было нельзя.