Глава 18. Женщина нашлась
Глава 18. Женщина нашлась
— Ознакомьтесь!
Воробьев не поленился прервать собственный ужин и их беседу, чтобы встать, живо пройтись до кабинета и принести оттуда журнал, который с деланной небрежностью раскрытым положил перед Кошкиным – прямо поверх его тарелки с недоеденным венгерским гуляшом и мискою с зеленым горошком.
«Методы современной фармакогнозии» называлась статья, жирно выделенная карандашом.
— Фармакогнозия – это наука о ядах! – веско напомнил Кирилл Андреевич.
— Благодарю, уже ознакомился, - Кошкин упрямо отодвинул от себя журнал.
Хотя и на венгерский гуляш, как и на все венгерское, он тоже смотреть не мог…
— В таком случае, раз ознакомились, - запальчиво выговаривал Кирилл Андреевич, - вы должны понимать, что столь глубоко и всесторонне вопрос растительных ядов мог быть освещен доктором Калининым лишь по одной причине. Он черпал сведения от кого-то весьма сведущего в сей специфической теме! От его невесты, неужто не очевидно?! Работа написана в 1889 году, когда эта барышня, старшая Юшина, о которой вы так деликатно отзывались нынче, еще училась в Павловском институте. Тогда-то она ему и помогла! Генеральша Минина сама призналась вам, что бабушка девиц Юшиных, прекрасно разбиралась как в травах вообще, так и в ядах, в частности!
— Неужто ваш Калинин настолько беспомощен в плане науки, что не разберется без семнадцатилетней девицы? – хмыкнул в ответ Кошкин.
Он желал казаться сейчас насмешливым и невозмутимым – и не слушать Воробьева, который по-прежнему изо всех сил защищал коллегу по цеху, невзирая ни на какие факты.
То, что Кошкин и сам от фактов отмахивался, он старательно не замечал. Потому как вроде бы находил тем фактам разумное опровержение. Екатерина Михайловна в сей истории такая же жертва подлеца-Калинина, как и прочие! Таково было мнение Кошкина.
Из-за этого и вышел спор.
— Все, что вы знаете о Калинине, всю эту мерзкую историю с той погибшей девушкой – вам известно лишь со слов старшей Юшиной! – горячился Воробьев. – Как вы можете верить ей на слово?! Она ведь могла и нарочно его оговорить!
— Зачем ей это нужно, позвольте спросить?
— Не знаю!.. – вспыхнул тот пуще прежнего. – Но уж будьте уверены, выясню!
— Как угодно… - пожал плечами Кошкин.
Но все-таки не выдержал. Отложил столовые приборы и снова стал приводить аргументы, пытаясь все же достучаться до товарища:
— Послушайте, Воробьев, ведь этот доктор вломился среди ночи в лазарет! Вспомните, что рассказывал Кузин: вломился с револьвером в руках! Перевернул все вверх дном, искал что-то. Угрожал Кузину оружием, словно какой-то бандит с большой дороги! Из-за него, в конце концов, из-за всей этой ситуации, и погибла девица Тихомирова! Или вы и Кузина станете обвинять во лжи на смертном одре?
Неожиданно, но Воробьев прислушался. Хмуро признал:
— Кузин как будто говорил правду… и да, он был слишком слаб, чтобы выдумывать историю про револьвер и угрозы. Возможно, Кузин просто неверно расценил действия Калинина? Мало ли что Калинин мог искать…
— Он искал бумаги с результатами вскрытия Евдокии Морозовой, это очевидно. Он ведь не знал, что по приказу Мейер Кузин и так исказил факты.
— После смерти девочки полгода прошло, - покачал головой Воробьев. – Зачем бы ему ждать столько времени?
— Очевидно, не мог сделать этого раньше – Калинин ведь был отправлен земским доктором в другую губернию. Видимо, лишь теперь появилась возможность… - рассудил Кошкин.
— Или его нарочно заманили в лазарет! – экспрессивно воскликнул Кирилл Андреевич.
Кошкин изобразил на лице скепсис, но все-таки выслушал.
— Ведь по словам того же Кузина, они с Калининым в лазарете были не одни. Там была женщина! Ручаюсь, что именно эту Юшину – старшую, разумеется – он там и видел! Ее юбку, точнее! И ручаюсь, что она и застрелила обоих!
— Вздор! – отрезал Кошкин.
— Отчего же?! – горячился Кирилл Андреевич. – Кто-то третий там действительно был – как минимум для того, чтобы унести револьвер. Его так и не нашли ведь! И наш флакон! Девица Старицкая утверждала, что видела его именно в лазарете – а значит, кто-то принес его туда…
— Логично, - усмехнулся Кошкин.
— Логично – это да! Но вы вспомните, как, по словам Старицкой, на флакон отреагировала младшая Юшина. Флакон, безусловно, ей знаком! Она забрала его и пыталась спрятать, защищая близкого ей человека. Свою сестру, неужто не понятно? Значит, это флакон ее сестры!
Кошкин угрюмо смолчал на сей раз, ибо и сам об этом думал.
— А кроме того, - продолжал Воробьев, - мать сестер была карталинкой, чья родина – Тифлис! Смею напомнить вам, Степан Егорович, что тот ювелир, у которого я спрашивал о флаконе и его необычном украшении, предположил, что сия работа как раз-таки тифлисских мастеров. Глядите, как прекрасно все сложилось!
— При таком количестве допущений, домыслов и косвенных улик – еще бы не сложилось, - поморщился Кошкин. – Вы не подумали о главном, Кирилл Андреевич. Екатерина Михайловна – барышня из благородной семьи, аристократка. Таких как она из дому без сопровождения тетушек да кумушек не выпускают даже среди бела дня – а вы предполагаете, что она смогла бы выбраться невесть куда в полночь? Да лишь заметь ее кто в одиночестве на улицах в свете фонарей – скандал случился бы такой, что она полжизни потом свою репутацию в порядок бы приводила! И как бы она, по-вашему, покинула Павловский институт после двойного убийства? Тоже через окно в уборной, скажете?
— Почему бы, собственно, и нет… - возразил Воробьев, но уже не столь уверено.
Этого Кошкин уже не выдержал: безнадежно покачал головой и, чтоб не разругаться в пух и прах, предпочел сменить тему:
— Скажите лучше, Кирилл Андреевич, удалось вам разобраться с тем, что вы извлекли из флакона? Внутри был яд?
— Простите, но ничем порадовать вас не могу… - чуть поутих Воробьев. – Работа кропотливая. Пока что я использовал имеющиеся в наличии реагенты и составляю список тех из них, которые вступают в реакцию с компонентами вещества из флакона… по-правде сказать, мне бы сейчас и впрямь очень пригодился микроскоп. Думаю, завтра побываю в университете и попробую одолжить один из тех, что есть в лаборатории.
— Не трудитесь: завтра я привезу ваш.
Воробьев не ответил, но теперь уж он безнадежно покачал головой, ибо Кошкин обещал привезти клятый микроскоп едва ли не с первого дня его здесь появления…
И все же зря Кирилл Андреевич не поверил, потому как на следующий день, едва выполнил наиболее важные дела, Кошкин и правда навестил Раису Воробьеву, бесстыдно проживающую ныне в доме ее законного пока что мужа с любовником-французом.
* * *
Француза звали Филипп Жан-Мари Люсьен Сен-Жак, и одно лишь имя его уже вызывало в Кошкине волну раздражения. Он представился важно, длинно и полностью, с перечислением всех регалий и рода деятельности. Оказался каким-то скрипачом из театра, уж лет десять проживающим в России.
И еще больше раздражения Кошкин почувствовал, когда Раиса нарочно не позволила тому уйти из гостиной, пока они будут разговаривать – хотя француз явно мечтал их оставить и из кожи вон лез, лишь бы происходящее выглядело обычным светским визитом.
— О, мы с Раис, - выговорил он имя на французский манер, - как раз намеревались отобедать. Присоединитесь, Степан Егорович? Мы будем рады!
Кошкин обедать с ними не согласился бы и под угрозой расстрела – но шанса отказаться ему не дала Воробьева:
— Мы не будем рады! Ты же слышал, Филя, Степан Егорович спешит! Слуга сию минуту соберет все по списку, и мне останется лишь пожелать господину следователю счастливой дороги!
Воробьева была раздражена, пожалуй, даже больше Кошкина – и злилась, кажется, на законного пока еще супруга. Что Кошкину казалось невообразимым, ибо пострадавшая сторона здесь, как ни крути – Кирилл Андреевич.
Но Воробьева так явно не считала. Еще и лакей не скрылся за дверьми, как она принялась выговаривать, нервно постукивая носком туфли:
— А что же Воробьев?! Даже побоялся лично приехать, послал вас? Он всегда был трусом! Вот и теперь в глаза мне боится посмотреть!
Кошкин повел шеей и оттянул ворот сорочки. Не зря он так не хотел влезать в эти семейные дрязги…
Но Кошкин держался. Раз уж Кирилл не стал стреляться с этим французским хлыщом, потому как не приемлет насилия, следует букве закона и желает сохранить остатки репутации – своей и этой нервной дамочки, то уж Кошкину точно следует вести себя цивилизованно и не поддаваться на провокации.
Ответить постарался с холодной невозмутимостью:
— Называть Кирилла Андреевича трусом было ошибкой с вашей стороны. Как и утверждать, что это ему в сей ситуации должно быть стыдно. Вы шутите, должно быть?
— Раис, Раис, умоляю, не горячись ma chère (моя дорогая (фр.))! - лепетал ее француз – но Воробьева еще как горячилась.
— Да! Тысячу раз – да! Ему должно быть стыдно! Он украл лучшие мои годы! Украл мое здоровье, мои нервы! Поглядите на мои волосы, - она наклонилась макушкой, - я вся седая в тридцать лет! И все из-за него!
До чего же медленно тянулось время: Кошкин мечтал лишь забрать вещи Воробьева и убраться поскорее…
— Что ж, теперь вы свободны и нашли любовь всей жизни – но счастливой отчего-то все равно не выглядите… - пробормотал он.
— Вы издеваетесь?! – вспыхнула Воробьева, - этот человек даже теперь, будучи на расстоянии, продолжает меня изводить! Он не дает мне развода! Я согласна взять всю вину на себя, согласна никогда не сочетаться с Филей законным браком – лишь бы он исчез из моей жизни! Согласна даже… - ее голос задрожал, а глаза заблестели от слез, - … даже отказаться от дочери, потому как понимаю, что для Дашеньки так будет лучше… я ночи напролет рыдаю от невыразимой боли, но все же согласна на это… И все равно Синод раз за разом отвечает отказами дать мне свободу! На последнее прошение ответили, что веских причин нет, и что муж меня простит и примет обратно, коли покаюсь…
— Раис, ma chère, умоляю, успокойся, у тебя снова разболится голова, - лепетал француз, обняв ее и пытаясь утереть слезы.
Через ее плечо Кошкину француз ответил извиняющимся взглядом – и в этот раз Кошкин действительно почувствовал жалость к этой женщине. Не так давно он и сам раз за разом обращался в Синод от имени той, которую любил, и… натыкался на ровно такую же стену. А у Воробьевых все осложняло еще и наличие ребенка – совсем маленькой Дашеньки. Он, правда, плохо представлял, что творилось в душе у Кирилла Андреевича, но, кажется, товарищ переносил происходящее все-таки легче этой несчастной женщины.
Растить дочь самой ей и впрямь ни за что не позволят – даже в случае наилучшего исхода…
— Едва ли Кирилл Андреевич имеет влияние на Синод, - заметил Кошкин уже куда менее воинственно. – Досадно, что возникли проволочки с бракоразводным процессом, но, уверен, все разрешится… Потому как Кирилл Андреевич хочет того же – свободы от вас.
— Ложь! – воскликнула Раиса, вырвавшись из объятий француза. – Это все его месть за то, что я ушла! Жалкая месть… из той же мести он и с Дашенькой мне увидеться не дает! Синод твердит, будто мы должны сохранить семью ради дочери – но я собственную дочь ни разу не видела после Рождества!
— Девочка сейчас под опекой родителей Кирилла Андреевича, насколько я знаю… - еще более неловко пробормотал Кошкин. – И это лучший вариант, если вы желаете Даше добра.
— Да, да, я желаю Дашеньке добра и прекрасно понимаю, что не могу ее забрать и увезти… но хоть увидеться-то с нею я имею право?! А его родители не позволяют! С его подачи, разумеется!
— Уверяю вас, что не с его… - отозвался Кошкин. Пообещал: - я попытаюсь поговорить с Воробьевым, дабы он убедил родителей уступить вам.
Раиса затихла. Всхлипнула в последний раз, но глянула на Кошкина с той же горечью:
— Ничего у вас не выйдет. Кирилл упрям, как черт!
— Упрям – это да, - вынужденно согласился Кошкин. – Только вы ошибаетесь, и он давно не держит на вас зла. А кроме того, Кирилл Андреевич с некоторых пор влюблен в другую девушку и мечтает на ней жениться. Единственное тому препятствие – ваш брак.
Француз теперь глядел заинтересованно, а Раиса недоверчиво:
— Это правда? – она хмыкнула. – Хотела бы я поглядеть на эту девушку. Наверняка речь о престарелой вдове, для которой наш общий знакомый – последний шанс на семейное счастье…
— Вовсе нет, - невозмутимо пожал плечами Кошкин и не без удовольствия перечислил: - она моложе вас, весьма недурна собой, сказочно богата и ни разу не была замужем.
Подумал, что непременно нужно будет рассказать Воробьеву, какая гамма эмоций отобразилась на лице его бывшей половины при этих словах.
— Прямо-таки сказочно?.. Я вам не верю! – заявила, наконец, она. – Не сомневаюсь, что Кирилл все-таки страдает и желает мне отомстить, за то, что я его бросила!
— Страдает в обществе молодой сказочно богатой невесты? – неосторожно улыбнулся ее француз.
— Помолчи, Филя! – теперь уж на него разозлилась Воробьева. – Поди лучше спроси, отчего слуга так долго возится – поторопи его!
— Как скажешь, ma chère, - тот с облегчением убрался из гостиной.
Оставшись с этой нервной дамой наедине, Кошкин внутренне приготовился к еще более неловкой беседе. Но напрасно, как выяснилось. Раиса под конец вполне миролюбиво спросила:
— Так это правда – про его невесту?
— Чистая правда.
— Что ж, слава Богу. Если он действительно тоже хочет свободы, надеюсь, скоро и правда все разрешится. И, разумеется, я не желаю, чтобы Кирилл страдал. Он… хороший человек, я знаю. Он не стал бы мне мстить столь жестоко, ведь он всегда так порядочно ко мне относился. Но был при этом настолько невозможен, придирчив и невообразимо сложен в быту, что я… я просто не могла так дальше жить! Я бы его… подушкой удушила однажды или крысиного яда подсыпала в его проклятущее молоко, которое он пьет каждый вечер в одной и то же время! Если бы не Филя… когда он сказал, что я могу просто уйти от мужа и тем самым прекратить сей ад – для меня это стало откровением. Я и не думала прежде, что можно вот так запросто стать счастливой! Да, письма от Синода меня изводят, но я знаю, что и это разрешится рано или поздно. Лишь Дашенька… прошу вас, Степан Егорович, уговорите Кирилла повлиять на родителей! Мне невыносима мысль, что моя дочь растет, думая, будто я ее бросила…
Кошкин, конечно, обещал.
* * *
И все же Кошкин покинул этот дом насколько мог скоро. К счастью, не прошло и пяти минут, как сообщили, что оставшиеся вещи Кирилла Андреевича уже грузят в экипаж, а француз лично передал ему в руки чемоданчик с ценным микроскопом.
И напоследок, уже на улице, сочтя нужным попрощаться, как требуют приличия, вдруг неловко улыбнулся и спросил:
— Ведь вы назвались Кошкиным, если я не ошибаюсь? Позвольте… мадемуазель Варвара Егоровна Кошкина, юная исполнительница с прекрасным меццо-сопрано… не приходится ли вам родственницей?
Кошкин окинул француза взглядом до того говорящим, что он тотчас побледнел. Кошкину претила даже мысль, что этот хлыщ, совратитель чужих жен, мог хотя бы парой слов обмолвиться с его и впрямь слишком юной сестрой.
Но француз, упредив ответ, живо и сам догадался:
— О, вижу, что родственница… вы неимоверно похожи: Варвара Егоровна совершенно точно так же смотрит, когда изволит сердиться!
— Уверяю, вам еще не приходилось видеть, как я сержусь, - мрачно отозвался Кошкин. – Вы знакомы?
— Совсем немного, - заискивающе улыбнулся француз, - меня удостоили чести аккомпанировать на сцене Мариинского театра в «Фаусте». Молодой Шаляпин в его партии Мефистофеля превосходен, не правда ли? Послушайте непременно, если еще не слышали. Полный аншлаг! На премьере артиста вызывали раз тридцать, наверное! И я, разумеется, сразу отметил прекрасный голос и игру Варвары Егоровны – она дублерша партий прелестной Маргариты… так она ваша сестра?
— Вы что-то путаете, Варвара Егоровна нынче в Москве, с матушкой, - отмахнулся Кошкин.
— Нет-нет, как же! Я вот только вчера видел ее на репетиции в Мариинском. Право, не скажу о вашей матушке, но Варвара Егоровна, в Петербурге и, по ее же словам, остановилась в «Пале-Рояль» у той банкирши, Соболевой – о ней в прошлом году вся столица только и говорила, помните? Так вот, они с Варварой Егоровной весьма дружны. Вы разве не знали?
Кошкин глядел на него недоуменно.
— С банкиршей Соболевой, - переспросил он, - Александрой Васильевной?
— Да-да, с ней!
* * *
Дом Воробьевой Кошкин покинул совершенно растерянным.
Он не знал, что Варя, его младшая девятнадцатилетняя сестра, в Петербурге. И не знал, что Александра Васильевна, невеста Воробьева, тоже здесь и, судя по всему, уже некоторое время. Воробьев как-то обмолвился, будто ему показалось, что он видел ее на Садовой, но Кошкин подумал тогда, что товарищ обознался, мучимый чувством вины. Выходит, не обознался…
Как бы там ни было, Кошкин даже предположить не мог, где бы Варя могла просто лишь познакомиться с такой дамой, как Александра Васильевна, не то, чтоб стать ей подругой настолько близкой, что та пригласила бы ее пожить в своих номерах. А зная несколько авантюрный характер сестры, Кошкин готов был поверить, что Варя ввязалась во что-то совсем уж отчаянное… без строгого присмотра матери она становилась неуправляемой. Даже не потрудилась сообщить ему о том, что приехала в столицу!
Первым порывом было немедленно отправиться на почту и телеграфировать матушке с вопросом, знает ли она, где, собственно, находится ее дочь?
Но после решил, что это долго, и скорей будет лично отправиться в Мариинский театр и выспросить о Варе там. Впрочем, свернуть на Пушкинскую улицу, где и располагалась гостиница «Пале-Рояль», было бы еще скорее… так он и поступил.
Оставив экипаж, Кошкин некоторое время нервно прогуливался мимо дверей. Размышляя, как назваться для Александры Васильевны, чтобы она скорее его вспомнила, да что сказать; и стоит ли упоминать о Воробьеве… о причинах, по которым она приехала и не дала об этом знать человеку, за которого полгода назад намеревалась выйти замуж, он пока старался не думать.
Но Кошкин так и не успел толком ничего решить: неосторожно глянул через огромное, в пол, окно вестибюля и – первая, кого увидел, была Александра Васильевна, собственной персоной…
Она изменилась, хоть Кошкин и не мог понять, чем именно. Он, признаться, плохо помнил, как она выглядела прежде – помнил лишь курчавые волосы и огромные печальные глаза. Но сейчас мог с уверенностью сказать, что не преувеличил, когда за Воробьева похвастался, сказав, что его невеста недурна собой. Постройнела, перестала пугливо ежиться и расправила плечи. И южный загар ей весьма шел. Воробьеву и впрямь можно лишь позавидовать.
Ну а подле Соболевой, оживленно с ней беседуя, стояли еще две дамы – девицы несколько моложе. Одной из них и впрямь была Варя. Но Кошкин и обозлиться этому факту не успел: он бросил взгляд на третью и… вот ее Кошкин не сразу узнал в обыкновенном уличном наряде.
А когда узнал – не думая, как завороженный, направился к дверям, чтобы немедленно разобраться, что здесь происходит.
Это сговор, не иначе!