Глава 19. «Пале-рояль»
Глава 19. «Пале-рояль»
Александра Васильевна заметила Кошкина первой, и по тому, как изменилась в лице, как мигом вспыхнула и разволновалась, для Кошкина стало очевидным, что эти трое и впрямь замыслили что-то из ряда вон…
— Простите, что прерываю оживленную беседу, - настырно вторгся он в их кружок, - но никак не мог пройти мимо и не поздороваться. Александра Васильевна, Варя! И с вами мы, кажется, знакомы, мадемуазель… Габи, если не ошибаюсь?
— Ошибаетесь. Галина Андреевна Колоскова, актриса Мариинского театра, - не моргнув, представлялась она. - Вы меня с кем-то перепутали, должно быть?
Из всех трех она была единственной, которая в лице практически не изменилась – «Галина Андреевна» скромно улыбалась, была одета нынче в милый и простой прогулочный наряд с кокетливой шляпкой; ссадина на ее руки, если она и была, то пряталась под длинным рукавом, а говорила девушка на чистом русском языке без намека на акцент. На короткий миг Кошкин подумал, что и впрямь обознался… но лукавый блеск в зеленых глазах девицу все-таки выдал. Нет, не такая уж она хорошая актриса.
Впрочем, прежде чем Кошкин успел еще что-то сказать, его перебила сестрица, раскрасневшаяся и взволнованная куда больше остальных:
— Степа, клянусь, я все объясню!
— Что объяснишь, Варя?.. – растерянно уточнила Александра Соболева.
— Вероятно, это некая семейная история… - нашлась зеленоглазая негодяйка и поспешила взять Соболеву под руку, - быть может, оставим брата и сестру наедине? Александра Васильевна, можете мне еще раз показать шляпку, которую привезли из Италии?
То ли снова сбежать хотела, то ли и правда – лишь увести Соболеву, чтобы та не услышала лишнего. Кошкин теперь вмешиваться не торопился: раз «Галина Андреевна» подруга Вари, то в любом случае далеко ей не уйти.
А вот Соболева, тоже чуя неладное и подтверждая надежды Кошкина, что она все-таки ни при чем, уходить не спешила:
— Простите, Галина Андреевна, мне сейчас не до шляпок… - Она хмурилась и ждала объяснений.
Любопытно, потому что полгода назад Александра Васильевна бы покорно ушла, глядя в пол и не смея возразить. Но твердо стоять на своем она все же пока не научилась и сдалась, в конце концов:
— Я вижу, ты что-то скрываешь от меня, Варя… но ты моя подруга, и, уверена, расскажешь все после! Рада была вас увидеть, Степан Егорович.
Она его прекрасно помнит, оказывается – что удивило Кошкина.
С Кошкиным она и говорила заметно мягче, и даже робела поднять глаза. Только на лестнице, уходя вместе с этой лживой девицей, уже в самом верху, коротко оглянулась на него.
Странная это была встреча… Кошкин позабыл и то, что ему надобно злиться на сестру – пока она и, хитрая лисица, тотчас принялась ластиться изо всех сил и заговаривать зубы.
Варя была на семнадцать лет моложе Кошкина, поздний и несколько избалованный ребенок в семье. Отец их, увы, погиб вскорости после ее рождения, однако матушка, Арина Алексеевна, баловала и любила дочку за обоих.
Матушка была швеей при театре в Пскове – Варя все время при ней, все время за кулисами да в актерских гримерках. Читать она научилась по театральным афишам, а петь стала и того раньше.
Ни матушка, ни тем более Кошкин не желали ей жизни актрисы – но оба они понимали, что иного пути для нее как будто и не существует. Варя выросла хорошенькой сероглазой блондинкой, артистичной, легкой, живой и неуемной. А голос у нее и впрямь удивительно хорош, с этим даже Кошкин не спорил. Любое ее выступление в дружеском кругу сызмальства вызывало всеобщий восторг и аплодисменты – а она в этом восторге купалась, и каждому уже тогда было ясно, что на меньшее, чем блистать на сцене, она не согласится.
В пятнадцать Варю приняли в Музыкально-драматическое училище Московского филармонического общества на классы к Владимиру Немировичу-Данченко, и они с матушкой перебрались в Москву – лишив Кошкина уже всякого влияния на сестру. Он полагал, что матушка достаточно строга для того, чтобы держать ее в рамках – но, кажется, ошибся. Не начав толком актерскую карьеру, младшая сестра Кошкина решилась кое-что срежиссировать сама…
— Прости, прости, Степушка! – она заискивающе заглядывала ему в глаза и молитвенно складывала руки, - я знаю, что виновата, но ей-богу – хотела как лучше! Хотела помочь Сашеньке и Воробьеву, и только! И ведь все получилось, заметь!
Впрочем, и общий замысел ее, и что именно «получилось», пока от Кошкина ускользало… Но он дал шанс объясниться.
— Саша так любит своего химика Воробьева – а вынуждена молчать о собственных чувствах! И смотрит до того печально, и вздыхает все время. У меня сердце разрывалось от жалости к ней… А тут я еще узнала от этого француза-скрипача, что Синод ответил им отказом!
— Так француз тоже замешан?
— Нет-нет, что ты! С этим негодяем я вовсе иметь дел не желаю, - Варя вздернула подбородок, - да и болтлив он безмерно – как такому тайну доверить? Я услышала случайно… совершенно случайно! И подумала тогда, что, если бы у Воробьева появилась, допустим, любовница, или хоть его просто застали с другой женщиной, то развод был бы получен куда скорее! Зато теперь полно свидетелей, что в его – то есть, прости, твоем – доме столько времени жила его любовница-актриса. И твоя домашняя хозяйка подтвердит, что застала их, и тот профессор из университета, и даже господин Шувалов, может быть… и, разумеется, ты сам. Словом, теперь всенепременно Воробьев получит свободу и женится на Сашеньке! Ну разве не здорово? А Галиночка очень надежная девушка – она сама предложила поучаствовать и даже пообещала, что станет свидетельствовать на суде, коли потребуется, что и правда была его любовницей. Ну а что – актриса должна уметь сыграть любую роль! Кроме того, Галина прежде играла в увеселительном театре, а это тебе не Мариинский, и нравы там похлеще…
— Умоляю, без подробностей! – поморщился Кошкин, которому невыносимо было даже слышать, что его младшая сестра рассуждает о подобных вещах…
— Нет, ты не думай, пожалуйста, Галина – девушка исключительно порядочная! По крайней мере с тех пор, как ее приняли в Мариинский… К тому же она прекрасное знала с моих слов, какой ты хороший, и умный, и добрый, и ни за что бедную девушку, вроде ее героини, не обидишь – а непременно привезешь ее в свой дом и дашь защиту…
Сопротивляться Варе и ее заискиваниям становилось все сложнее – и все же Кошкина переполнял гнев. Довольно ему и на службе интриганок да манипуляторш – а тут родная сестра!
— И много у тебя, сестрица, таких «порядочных» подруг? – едко выговорил он. – Чтобы больше духу твоего рядом с этой Галиной не было!
— А ты… а ты мне не указывай, Степа, я тебя не боюсь!.. Я девушка совершеннолетняя, самостоятельная, имею свой доход и ни от кого не завишу!..
— А если я матери о твоих подругах расскажу?!
Варя живо переменилась в лице:
— Степа, пожалуйста, не надо! Ну не надо… зачем матушку беспокоить понапрасну? К тому же я хотела как лучше – просто думала обойти глупый закон, вот и все. Что в этом такого?
Кошкин хмуро качал головой, потому что его сестра, кажется, искреннее не понимала, «что в этом такого».
— Ты подумала хотя бы, как это отразится на репутации Воробьева? – понизив голос, дабы не привлекать лишнего внимания, выговаривал он. - А обо мне ты подумала?
Но Варю излишнее внимание не смущало – напротив, она обожала его. Будто и сейчас выступала на сцене. Лишь фыркнула и театрально всплеснула руками:
— Ах боже мой, репутации мужчин подобные истории никогда еще не вредили! Тем более репутации такого безупречного зануды, как твой Воробьев! Ему даже на пользу!
С Воробьевым Варя виделась лишь единожды – когда этой зимою они с матушкой приехали навестить брата и сына да застали в его квартире Кирилла Андреевича, только что съехавшего от жены. Гостили они тогда меньше недели, но проникнуться характером Воробьева успели сполна… Особенно тяжко пришлось взбалмошной Варе, разумеется, которую педантичные привычки Кирилла Андреевича, по ее же признанию, сводили с ума. Однако если б другая тихо страдала – то Варя посмеивалась над теми привычками и над самим Воробьевым, и за спиной, и открыто – чем сводила с ума уже его самого… Словом, хорошо, что тот визит был коротким.
И плохо, что Варя в самом деле не понимает, как жестоко может аукнуться ее совершенно глупая авантюра… Жизнь – не театр, и аплодисментов в ней не дождешься.
— А что же Александра Васильевна? – спросил он. – Тоже одобрила?
— Саша, конечно же, ничего не знает… - только теперь Варя догадалась понизить голос. – И, пожалуйста, не говори ей… она бы ни за что не одобрила!
Хотя бы один здравомыслящий человек был в их компании.
— Откуда ты вовсе ее знаешь? Где вы успели познакомиться?
— В театре, разумеется! – пожала плечами Варя. – Прошлой осенью, перед Сашиным отъездом в Европу, они с тетушкой ненадолго остановились в Москве и, представь себе, попали на мой спектакль, на «Бесприданницу». Мне досталась роль самой главной цыганки, и я пела просто изумительно… Так вот, Сашенька так растрогалась от нашей игры, что осмелилась после спектакля пойти за кулисы и нарочно разыскала меня – похвалила пение да спросила, не сестра ли я Степану Егоровичу Кошкину. Сашенька, оказывается, немного знала тебя по Петербургу.
— Но не знала, что ты моя сестра, покуда ты ей не сказала? – с сомнением уточнил Кошкин.
— Нет, не думаю: это выяснилось совершенно случайно… Ну а после, ты ведь знаешь, братец, как это бывает у барышень: мы сочли друг дружку весьма милыми и стали переписываться. Ведь твой Воробьев ни одного письма ей не написал с зимы – вот Сашенька и выспрашивала через меня все о нем, да о вашей жизни…
— Вижу, ты очень беспокоишься о Соболевой, - с прищуром поглядел Кошкин.
— Разумеется! Саша мне подруга – она и впрямь очень мила и совсем не скучная, хоть и банкирша.
— А что она почувствует, если узнает о якобы любовнице Кирилла Андреевича – об этом ты подумала?!
Варя растерялась. Самодовольство ее мигом слетело с лица.
— Я бы непременно все объяснила Саше… Она бы поняла! Моя цель – помочь ей, а это все оправдывает, в конце концов!
Кошкин качал головой уже не переставая. По его мнению, то, что сделала его сестра, было чудовищным. Вольная атмосфера театра стала ли тому виной, отсутствие жесткого воспитания или вовсе нынешняя молодежь иная – а он рассуждает как старик и в самом деле чего-то не понимает…
Увы, ради службы ли, или собственной, личной выгоды Кошкин и сам, порой, слишком часто переступал границы дозволенного. Переступал совсем немного, как ему казалось, и все же он искренне тогда полагал, что тоже поступает во благо, и что цель оправдывает все, и что сам он по-прежнему остается неплохим человеком, в целом… И неужто, тем, кто был с ним рядом, так же тяжко и больно, и невыносимо было смотреть, как он падает все ниже и ниже? Быть может, и Светлане тоже невыносимо на это смотреть? Быть может, потому и ушла?..
— Цель не все оправдывает!.. – уже не столь жестко перебил Кошкин поток оправданий Вари. – Я и сам порой об этом забываю, но способы, коими добираешься до цели, порой важнее, чем сама эта цель, даже самая благая…
Пришлось замолчать, потому что – легка на помине – в вестибюль гостиницы вернулась Соболева. А ему и впрямь очень не хотелось, чтобы грязные подробности авантюры его сестры стали известны.
Кошкин отметил, что Александра Васильевна робко задержалась у лестницы, но все же подошла к ним. Как оказалось, лишь для того, чтобы попрощаться: Соболевой нужно было куда-то уезжать.
— Право, я и не знал, что вы уже вернулись из Европы. И Кирилл Андреевич не знал, - лишь теперь осмелился упрекнуть ее Кошкин. – Разве вы не собирались увидеться с ним?
— Конечно собиралась… - смутилась Соболева и стыдливо опустила глаза в пол. – Но той недели тетушка устраивает прием в честь моих именин, и я как раз думала написать Кириллу Андреевичу и пригласить его… и вас, разумеется, тоже. Вы ведь живете нынче вместе, я слышала?
— Да, вместе. И я бы мог передать Кириллу Андреевичу записку от вас – он был бы рад.
— Не думаю, - улыбнулась Соболева, - Кирилл Андреевич не очень любит письма, как я успела заметить…
— Это правда… - Кошкин невольно тоже улыбнулся. – И тем не менее он вот только недавно написал вам большое письмо. Правда, на ваш адрес в Венеции, и вы, должно быть, его не получили?
— Получила. Мне пересылают корреспонденцию… прекрасное письмо. Я очень много узнала о серной и фосфорной кислотах… было весьма поучительно…
Варя издала неприличный смешок, но прикрыла рот ладошкой, извинилась и быстро придала лицу самый серьезный вид. Впрочем, за тот смешок ее даже подружка-Галина осудила взглядом – она спустилась следом за Соболевой и, справедливо опасаясь, осталась стоять чуть в стороне от Кошкина.
— Простите, мне в самом деле нужно идти – меня ждет тетушка, - и того больше смутилась Александра Васильевна – и распрощалась окончательно.
* * *
Кошкин не стал ее более задерживать – он теперь перевел неласковый взгляд на Галину Андреевну, бывшую Габи. Впрочем, и она ему ответила взглядом столь же неласковым. Но вдруг сама подошла, хмыкнула и протянула на ладони тот самый флакон – хрустальный, с золотой змейкой, обвитой вокруг горлышка.
— Простите, позабыла отдать в пылу… вам, быть может, понадобится. Кирилл Андреевич мог бы и сам забрать, - она закатила глаза и кокетливо поправила шляпку, - но не стал. Такой душка, Варя, так мило рассказывал об этих своих научных глупостях. Он исключительно порядочный господин. Чего не скажешь о вас, Степан Егорович!
— Мой брат был груб с тобой?! – изумилась Варя.
— Оставим это! – не дал ответить Кошкин. Разумеется, девица не забыла тот их диалог на кухне… И, не веря, что делает это, он обратился к бывшей Габи с извинениями: - я знал и чувствовал, что вы лжете, и потому пытался вывести вас на чистую воду – вот и все. Вы хорошая актриса, довольны? Мои аплодисменты! На бис вызывать не стану, уж простите…
Галина Андреевна, чуть осмелев, улыбнулась:
— Вы прощены, так и быть, - помолчала и объяснилась: - Габи – Габриэллой – звалась моя матушка, мадьярка, до того, как крестилась. Батюшка увез ее из Унгвара совсем юной и женился. Матушка меня и выучила по-венгерски говорить, велела крови своей не забывать.
— Похвально. – Кошкин отвлек ее чуть в сторону от Вари и, не очень-то надеясь на успех, все же сказал: - Галина Андреевна, если господин Воробьев и впрямь вам симпатичен, а Александра Васильевна дорога, как подруга, то прошу вас молчать обо всем, что было в моем доме. – Помолчал и добавил: - если вам нужны деньги, то я заплачу. Только умоляю – никакого суда!
На последнее она вздернула брови и хмыкнула свысока:
— Ваши деньги оставьте себе, Степан Егорович! А прежде чем ими разбрасываться, хотя бы спросите мнение господина Воробьева. Вполне возможно, это его единственный шанс расстаться с женой. – И вдруг посмотрела с прежним лукавством, заявив непонятно к чему: - или же это вы не хотите его развода по неким причинам?