Глава 20. Два доктора

Глава 20. Два доктора

С микроскопом дело, конечно, пошло скорей. Не откладывая в долгий ящик, Кирилл Андреевич приступил к работе тотчас, как ему вернули инструмент. И слава Богу, что было, чем заняться, потому как мысли, бесконечно далекие от химии и поиска следов, свели бы его с ума. Александра Васильевна, Сашенька, его невеста – в столице? И не дала ему об этом знать?! Не послала даже весточки или телеграммы, что возвращается?! Воробьев, конечно, не любил писем ни читать, ни сочинять – но в данном случае предпочел бы прочесть хоть сотню записок, чем остаться в дураках!

— Мне просто любопытно, Степан Егорович, - едко выговаривал он сейчас же, как закончил работу – и совершенно не запомнив процесса при этом, - если б вы случайно не застали ее нынче в «Пале-рояль», то Александра Васильевна, полагаю, вовсе не изволила б сообщить мне о своем возвращении в столицу? И приглашения на ее именины я уж точно бы не дождался?! Какова особа!

На Кошкина он смотрел с прищуром, и то, как товарищ донельзя аккуратно подбирал слова, как будто что-то при этом недоговаривая, ему не нравилось…

— Разумеется, Александра Васильевна вам бы сообщила… Чуть позже.

— Куда уж позже?! Прием на будущей неделе! И как по мне это крайне подозрительно, что Александра Васильевна совершенно случайно оказалась дружна с вашей сестрой. Меж ними и общих интересов-то нет!

Кошкин пожал плечами:

— Отчего же… я слышал, Александра Васильевна интересуется театром…

— Да?! А вот я этого не слышал – ни разу от нее! И каков у нее был взгляд, когда приглашала?! С охотой или лишь бы отделаться?

— Послушайте, я не разбираюсь в дамских взглядах! – разозлился Кошкин. – Пригласила и пригласила… Можете не идти, в конце концов, если вздумали обижаться! Давайте лучше о деле: я добыл вам флакон и микроскоп – вы выяснили что-то?

Но Воробьеву было на сей раз не до микроскопов.

— Нет уж – я пойду! – горячился он. - И если она хочет забрать свое слово обратно, то пускай скажет мне это в глаза!

Кошкин пожал плечами – а Кирилла Андреевича взволновался и того больше:

— Полагаете, она в самом деле может так сказать и разорвать тем самым нашу помолвку?!

— Не знаю… - отмахнулся Кошкин. – Но, право, я не такой реакции от вас ждал. Словно это приглашение и тон, которым говорила Соболева, волнует вас больше, чем то, что устроили моя сестра и эта мнимая венгерка! Может, вы не вполне поняли суть и возможные последствия их интриг?

— Все я понял… - поморщился Воробьев.

Он чуть притих, заглядывая внутрь себя и желая понять, что все-таки по этому поводу думает и чувствует. И, наконец, поделился вполне искренне:

— Авантюра вашей сестры – это и впрямь бессовестный и отвратительный поступок, и, уж простите за прямоту, ее стоило бы как следует выпороть… но, право слово, мне досадно, что я сам не додумался до чего-то подобного.

— До чего именно? Завести любовницу?

— Да! То есть, не любовницу, а видимость ее присутствия – фикцию!

Кошкин глядел хмуро, из-под бровей и так, словно он вещал какую-то несусветную чушь. Самому же Кириллу Андреевичу идея казалась как минимум не лишенной здравого смысла. Иного способа отделаться от жены, которую он уже привык называть бывшей, может и вовсе не быть!

— Так вы видели Раису? – помолчав, не удержался он все-таки от вопроса, - И как она?

— Скучает по дочери, разумеется. Вы знали, что ваша матушка не допускает ее к Даше?

Воробьев растерялся. Он был удивлен этому вопросу – а после и устыдился. За всеми хлопотами, упиваясь собственными несчастьями, он совсем мало в последние недели вспоминал о дочери, а уж о том, как давно видела ее Раиса, не думал вовсе. И даже вообразить не мог, что его матушка станет поступать таким образом.

— Не знал, ей-богу… - пробормотал он. – Странно, мне казалось, матушка прекрасно относится к Раисе. По крайней мере, именно она сделала когда-то все, чтобы нас поженить…

Воробьев припомнил, что матушка едва ли не перед фактом его поставила: Раиса была дочерью какой-то ее задушевной подруги, а сам он тогда хоть и был не так уж молод и успел защитить диссертацию, в вопросах противоположного пола оставался крайне робок. Да и ослушаться матушки было для него смерти подобно…

Помнится, матушка напирала, что у Раисы, мол, прекрасное зрение, а значит, его дети не будут близорукими, как он сам. И что у нее замечательный живой характер – что должно скрасить собственную его некоторую закрытость.

Ну а то, что они с Раисой еще до венчания успели поссориться раз десять и так и не нашли ни единой темы для беседы, матушка комментировала, как «милые бранятся – лишь тешатся». Это было романтично, по ее мнению…

Что ж, по крайней мере, у Дашеньки и правда отличное зрение.

— Я рассчитывал, - признался он Кошкину, - что едва мы с Александрой Васильевной женимся, я заберу Дашеньку к себе. Александра Васильевна так привязалась к моей дочери и была бы прекрасной матерью, я уверен…

— У Даши уже есть мать, - заметил Кошкин негромко.

— Да-да, разумеется… - и того сильней устыдился Воробьев. – И лгать не стану, Раиса хорошая мать. Я непременно напишу матушке: разлучать их жестоко, в конце концов! Даша и так довольно настрадалась, а уж если дело о разводе дойдет до суда… это будет невыносимо.

— И вы в самом деле позволите этой Галине выступать на суде? – спросил Кошкин.

— Не хотелось бы, чтоб до этого дошло… Но если это единственный мой шанс покончить с браком – то и выхода иного нет. Раиса возьмет вину на себя: как-никак именно она разрушила нашу семью, да и в любом случае собиралась принимать католичество – а значит, и разрешение от Синода на новый брак ей не нужно. Ну а Александра Васильевна, я уверен, меня бы поняла и поддержала!..

Кошкин же не переставал хмуриться и качать головой:

— Моя сестра – глупый ребенок, который, кроме театральных страстей, ничего в своей жизни не видел. Но вы-то!.. Если полагаете, что Александра Васильевна – или любая другая здравомыслящая женщина – одобрит подобное… скажу я вам, мой друг, что вам еще рано жениться! И впрямь заведите себе любовницу – или эту Галину, или другую – и не морочьте себе голову!

— Любовница – это пошло и аморально!.. – отрезал Кирилл Андреевич. – Кроме того, мне никто не нужен, кроме Александры Васильевны, а она, разумеется, годится на роль лишь законной супруги и верного друга! И я все же думаю, она вполне бы поддержала подобную авантюру…

— Тогда смело отправляйтесь на прием – там все ей и расскажете! – вспылил Кошкин. И сразу пошел на попятную: - не вздумайте! У моей сестры и то хватило ума держать это в тайне, по крайней мере, от Соболевой!

Кирилл Андреевич смолчал. Велик был соблазн получить одобрение от Сашеньки и тем самым доказать Кошкину, как он не прав! Но червячок сомнений все же грыз… а что, если прав? Тогда он потеряет Сашеньку, это несомненно.

Вот об этом думать и было невыносимо. И Кирилл Андреевич предпочел снова углубиться в работу:

— Так вот, о флаконе… - сказал он хмуро, - я прежде хотел спросить, где именно вы его нашли?

— В земле, завернутым в платок, я уже говорил вам…

— Да, но дело в том, что на самом флаконе под микроскопом видны фрагменты сажи и пепла – в большом количестве. А вот на платке их куда меньше отчего-то. Словно бы флакон пытались бросить в костер или вроде того.

— И что это может означать?

— Пока что не знаю – стоит подумать. Зато о яде я теперь могу сказать вполне определенно.

Воробьев не смог отказать себе в том, чтобы победно вздернуть подбородок и выдержать некоторую паузу. Однако насладиться ею не дал Кошкин:

— Ну же?! – потребовал он ответа.

— Это был белладонна, - уже не с тем удовольствием договорил Воробьев. – Она же красавка обыкновенная, она сонная одурь. Ядовиты все части растения, однако во флаконе находился сок, достаточно концентрированный и добытый, думаю, из ягод. Белладонна считается лекарственным растением, однако и в прежние времена, и в настоящем нередки случаи отравления ею… как случайные, так и намеренные – с вполне определенным желанием причинить вред. Среди симптомов – учащенное сердцебиение и остановка дыхания. Однако это не самый сильный яд. Вовсе не всегда отравление приводит к смерти: для этого должно быть учтено множество факторов.

— Полагаете, девицу Тихомирову все же не намеревались убивать? Это случайность?

— Полагаю, что если кто-то, скажем, имеет оранжерею и сведущ в лекарственных растениях, то он мог бы отыскать и уйму других, более действующих ядов… Зато смерть после отравления белладонной, в целом, выглядит естественной – если намеренно не искать причину, разумеется.

— Снова намекаете на старшую Юшину? – хмуро спросил Кошкин.

Кирилл Андреевич пожал плечами. Но не удержался и добавил:

— Название яда, к слову, итальянское. «Прекрасная женщина», ежели по-нашему. И среди итальянских отравительниц была одна особенно известная… как же ее звали? Кажется, Екатерина?

— Крайне веское доказательство, вы правы, - поморщился Кошкин.

Воробьев предпочел не расслышать сарказма. Он заметил, вновь возвращаясь к делу:

— Знаете, что любопытно? В шприце у Кузина находился нитроглицерин… а этот препарат, хоть он и неплохо купирует симптомы «грудной жабы», такие как удушье и тяжесть в грудной клетке, но, прямо скажем, нечасто используется в медицине. Препарат дорогой, да и обходиться с ним надобно осторожно: стоит лишь немного ошибиться в дозировке… А у Кузина бутылек стоял наготове – прямо на процедурном столике, судя по вашим словам.

— Да, это так, - согласился Кошкин в задумчивости. – Будто Кузин нарочно ждал пациента с такими симптомами…

— А главное – знал, как спасти! Что не удивительно: во время нахождения его на посту главного доктора внезапные приступы «грудной жабы» случались несколько раз – согласно вами же добытым сведениям. А два приступа даже окончились смертью, как с Тихомировой.

— Да, но первый случай был еще при Калинине. С девицей Евдокией Морозовой – но тогда ее спас тоже Кузин. – И Кошкин сам же пришел к выводу: - думаю, следует навестить доктора Кузина еще раз. Он покамест в госпитале, но, судя по донесениям, вполне оправился и даже порывался уйти…

* * *

Кошкин совершенно не возражал, чтобы Воробьев отправился в госпиталь с ним. Хотел бы Кирилл Андреевич думать, что приятелю необходим его холодный рассудок и ясный ум… но, скорее, тот побоялся, что, останься Воробьев без присмотра, тотчас помчался бы в «Пале-рояль», дабы вызвать Сашеньку на откровенный разговор. И, сказать по правде, так бы оно и было.

А работа же – лучшее лекарство от дурных мыслей!

Кузин, Дмитрий Данилович, выглядел куда лучше, чем во время предыдущего их визита. Вид его вполне можно было бы назвать цветущим: на крепких щеках играл румянец, взгляд за толстыми стеклами очков был живым и осмысленным, и он с большим аппетитом пил чай с ватрушками прямо на больничной койке, когда они с Кошкиным вошли.

— Я совершенно здоров, ей-богу! Ума не приложу, отчего доктора меня здесь держат! Лишь место занимаю – а места я занимаю много, как вы успели заметить…

Кузин явно намекал на свои немалые габариты и даже попытался улыбнуться. Настроение у него нынче тоже было неплохое, судя по всему.

— Да и работы в лазарете полно – как-никак Павловский институт без доктора теперь…

— Ваши врачи опасаются, что рана откроется вновь, как бывало уже дважды, - ответил ему Воробьев, который до того успел переговорить с докторами. – Пулевая рана заживает плохо, швы постоянно воспаляются…

— Да… - нехотя признал Кузин и даже отложил недоеденную ватрушку, - я все это слышал, но чувствуя я себя прекрасно! А швы сумел бы обработать и сам. Быть может, вы поговорите с докторами, Кирилл Андреевич, чтобы меня скорее отпустили?

Воробьев ответил уклончиво:

— Попытаюсь.

— Я тоже рад, что вам лучше, - присоединился к разговору и Кошкин. Впрочем, сразу перешел к главному: - а вас ведь навещали, покуда вы были без сознания… думаю, и та посетительница ваша была бы рада узнать о вашем здравии.

— Какая еще посетительница? – Кузин даже усмехнулся. – У меня ведь нет никого в Петербурге – матушка далеко. Мне и рассчитывать-то в столице не на кого, кроме себя самого.

Кошкин изобразил удивление:

— А ватрушки, позвольте, от кого? Разве не от матушки?

— Нет-нет – это Марья Гавриловна меня навестила утром, сестра лазаретная.

— Та самая, которая сказалась больной в ночь, когда все случилось?

Кузин напрягся, погружаясь в явно неприятные воспоминания. Пробормотал:

— Нет… та сестра до сих пор больна, простуда… Марье Гавриловне тогда выходной понадобился к сыну поехать. Она себя корит, что, мол, виновата тоже…

— Да что уж, ее-то какая вина? - пожал плечами Кошкин. – А впрочем, я о другой посетительнице. Екатерине Юшиной. Вы ее знаете?

И тут стало очевидно, что Кузин все же еще болен: у него даже испарина на лбу выступила при упоминании этой дамы.

— Совсем немного… - сбивчиво ответил он. – Кажется, она училась прежне в Павловском институте.

— Верно, - улыбнулся Кошкин вполне мирно, будто столь бурной реакции не заметил. – И там до сих пор учится ее сестра – Нина.

— Да-да, теперь вспомнил… Но, право, я удивлен, что она меня навещала. Вы, верно, что-то путаете. Екатерина Михайловна и прежде никогда меня не замечала… мы вовсе не были близко знакомы… даже не припомню, чтобы разговаривали о чем-то…

— А вот Екатерина Михайловна утверждает другое, - безжалостно опроверг Кошкин.

На Кузин теперь жалко было смотреть… Тем не менее он оставался подозреваемым в убийстве и совершенно точно многого не договаривал. Оттого Воробьев держался в стороне и предпочел Кошкину не мешать.

— Так вы говорили с ней?.. – совсем растерялся Кузин. - Я… я… не знаю, что рассказала вам Екатерина Михайловна, но она ведь любила Калинина. Она была его невестой… поэтому…

Кузин затих, так и не закончив. Сбился и замолчал окончательно, хмуро глядя теперь в угол комнаты. Кошкин с Воробьевым успели переглянуться и, поняв, что продолжать подозреваемый не намерен, Кошкин довольно жестко спросил сам:

— Что сделал Калинин? Или вы расскажете добровольно – или мне придется считать вас подельниками!

— Не-нет, что вы… я почти ничего не знаю! – всерьез разволновался Кузин и принялся еще больше потеть. – У Калинина был роман с той девушкой… с Евдокией. Вы ведь уже все знаете, наверное?

Он затравленно и с вопросом поглядел на Кошкина – но тот его вывод ничем не подтвердил. Кузин нехотя продолжил:

— Летом… перед тем, как Романа уволили, Евдокия Морозова посещала лазарет часто… слишком часто, судя по записям. И меня всякий раз на месте не было – ее принимал Роман. Вероятно, тогда меж ними и… вспыхнули чувства, если можно так выразиться. – Кузин невесело усмехнулся: - то неудивительно – Роману все давалось легко. И оценки высшие на курсе, и друзей полно, и девушки в него влюблялись самые лучшие. У него их было море… мне лишь мечтать. И это несмотря на невесту! Екатерина Михайловна… она такого не заслуживает. Когда она все узнала, то разорвала помолвку. А Калинин… попросту сбежал.

— Так он сбежал или его уволили? – с напором уточнил Кошкин.

Кузин пожал плечами неуверенно:

— Право, все случилось практически одновременно… и несчастье с Евдокией, и отъезд Калинина, и указ начальства о его увольнении… точной последовательности и не вспомню, увы.

— Несчастье? – хмуро переспросил Кошкин. – Говорите уж прямо: девица Морозова покончила с собой. А вы помогли Мейер это скрыть.

Кузин смущенно кивнул:

— Да, это и моя вина… Клянусь, я не знал, что Евдокия сделает это! Если бы она только рассказала о подобных своих мыслях, я бы сумел помочь… Мейер пригрозила мне увольнением, если не напишу в заключении о смерти, как она велит.

— А Калинин об этом знал? Он ведь был вашим приятелем – вероятно, вы поделились бы таким?

— Нет, не знал, - однозначно ответил Кузин. – Тут я Роману не товарищ и подобного поведения не одобрял… к тому же, Роман уже был далеко от столицы. Он узнал лишь недавно и… словом, в ту ночь вломился в лазарет как раз для того, чтобы выкрасть эти документы. Угрожал мне револьвером.

— Он спрашивал вас о документах?

— Да… и не верил, что их не существует. Ну а после пришли девочки, и мы не успели договорить…

Кошкин и Воробьев снова переглянулись. Вроде бы все в рассказе было складно – они и сами приходили к похожим выводам. И все же некоторые моменты вызывали вопросы. И не только у Воробьева.

— А флакон? – внезапно спросил Кошкин.

И снова Кузин отреагировал бурно, вздрогнув всем телом. Но зачем-то стал отрицать:

— Какой флакон? – он нервно поправил очки.

— Хрустальный, со змейкой, - терпеливо объяснил Кошкин. – С соком белладонны внутри. Припоминаете?

— Нет… не понимаю, о чем вы говорите… ей-богу не вру! Та ночь у меня до сих пор как в тумане, я плохо все помню… Вы мне не верите?

— Как я могу вам верить? – жестко отозвался Кошкин. – Очевидно, вам не впервой замалчивать правду. И в документах, и тем более, на словах.

— Я не понимаю, о чем вы…

Кузин уже чуть не плакал. А впрочем, именно что плакал – за стеклами очков поблескивали слезы. Но Кошкина это не смущало – он напирал:

— О чем я? О случаях «грудной жабы», внезапных болезнях сердца – называйте как угодно. Вы далеко не все случаи упомянули в служебных записях, ведь так?! Вспоминайте, еще в бытность Калинина на посту, к вам поступила Евдокия Морозова – с теми же жалобами, что и Тихомирова. И тогда, судя по записям, девушку спасли именно вы, вколов ей нитроглицерин. Больное сердце у семнадцатилетней барышни? Вы ведь уже тогда знали, что это отравление белладонной!

— Не знал, не знал… - блеял Кузин. Нехотя признался: - но, может быть, догадывался… я получил медицинское образование все же…

— Лишь догадывались?! И вы не спросили Морозову, приняла ли она что-то, когда спасли ее? Не задались вопросом, кто отравил ее белладонной?

— Это Калинин! – вскричал вдруг Кузин не выдержав. – Это он! И флакон принадлежал ему! Он сам принес его в ту ночь и приносил раньше! Бог знает где он его раздобыл, и зачем… быть может, хотел, чтобы Морозова потеряла ребенка… а быть может, и Тихомировой тоже он дал яд… я не знаю, клянусь вам!

Кузин затих, закрыв лицо руками и лишь всхлипывая. А Кошкин, хмуро выслушав, обернулся к Кириллу Андреевичу с немым вопросом. Но тот пожал плечами:

— Настойка белладонны не самое хорошее средство для того, чтобы спровоцировать выкидыш, насколько мне известно… Калинин – доктор, он мог бы найти что-то и более действенное.

— Я ничего не знаю… - вновь всхлипнул Кузин. – Я и правда виноват, что скрыл причину смерти Дуни… и скрывал позже подобные случаи отравления. По приказу Мейер! Но если я и виноват, то уже наказан: в меня стреляли, и я едва выжил! Я и сейчас до сих пор могу умереть!..

Кошкин глядел на него уже с явным отвращением. Спросил:

— Вы уверены, что флакон с белладонной в ту ночь принес именно Калинин, а не дама, которую вы видели позже?

И тут Кузин в самом деле удивил. Он отнял руки от лица и некоторое время глядел на Кошкина, будто решаясь на что-то. И заявил, в конце концов:

— Я солгал насчет дамы… там никого не было, кроме нас двоих. Это я застрелил Романа… я. Он принес револьвер и стрелял в меня первым, боясь, что я его выдам… А я, сам не понимаю как, но сумел завладеть револьвером… мы боролись, и я выстрелил в ответ. Я оборонялся. А дамы никакой не было…