Глава 21. Bella donna

Глава 21. Bella donna

Госпиталь покинули вскорости. Перед уходом Кошкин разговаривал с лечащим врачом Кузина и настоял, чтобы его не отпускали пока что, как бы тот ни упрашивал. И отдельно упомянул, чтобы и посетителей к нему водили и гостинцев не передавали… пообещал даже, что вскорости пришлет конвоиров для охраны.

Кузин сознался в убийстве, как-никак.

Уходил Кошкин хмурым и в еще большем замешательстве, чем когда явился сюда. Шагая по коридорам госпиталя чуть позади, Кирилл Андреевич искоса на него поглядывал, стараясь догадаться, о чем же он думает, и все же не удержался от комментария:

— Скользкий тип этот Кузин. Извивается как уж на сковороде. Я бы на вашем месте не верил его рассказам, Степан Егорович. Такому и товарища оговорить ничего не стоит.

— Оговорить? По-моему, напротив, он выгораживал Калинина до последнего.

— Уж не знаю, кого он выгораживал, - разгорячился Воробьев, только он лжет, будто лишь догадывался об отравлении белладонной у девицы Морозовой. Я говорил вам прежде: с нитроглицерином легко ошибиться в дозировке. Он знал о яде, когда колол ей лекарство! Иначе бы она просто не выжила!

Кошкин хоть и хмуро – но молчал. А значит, был согласен, по крайней мере, отчасти. Кирилл Андреевич уже уверенней и громче продолжил:

— И, потом, Кузин объяснил убийство тем, что оборонялся. Однако мне ли вам объяснять, что из обороны в спину не стреляют! А первый выстрел доктор Калинин получил именно в спину. Я настаивал на этом после осмотра его рубашки в прозекторской, и настаиваю сейчас!

Кошкин поморщился:

— Не кричите, вы не на трибуне. И я не собираюсь с вами спорить на сей раз: этот Кузин и правда много недоговаривает, и на убийство из обороны это не похоже. Однако о том, что третьего там не было, он, возможно, не лжет.

— А как же револьвер?! Он исчез бесследно, напомню вам – а значит, там был некто третий, кто его унес!

— Не обязательно… - задумчиво ответил Кошкин. И вдруг взглянул с прищуром: - вы упоминали, что на флаконе с белладонной был пепел. Скажите-ка, Кирилл Андреевич, не мог ли он попасть на него позже? Бог знает, где его держала ваша подруга Габи, кроме собственного декольте…

Воробьев вспыхнул и горячо возмутился:

— Она мне не подруга! Хотя, разумеется, я рад, что эта девушка хорошо добралась и не простудилась после того случая… А что касается фрагментов пепла на стекле флакона: дело в том, что они имеются и на платке, в который он был завернут прежде. В гораздо меньшем количестве, но имеются. Хотя платок Габи не забирала. Выходит, пепел на стекле появился задолго и до Габи, и до платка. К слову, чтобы вы были уверены, упомяну, что то же касается и сока белладонны. Я брал смывы из флакона еще до того, как Габи к нему прикоснулась… А отчего вы вдруг спросили о пепле?

— Есть одна мысль, - признался Кошкин. – Но чтобы ее проверить, мне надобное поехать в Павловский институт. Вы со мной?

— Сейчас? – Воробьев вздернул брови и сверился с часами. – Но уже половина восьмого, не поздно ли?

Кошкин тоже достал карманные часы и чертыхнулся. Впрочем, ошибиться было нетрудно: начиналась пора белых ночей, и солнце, зависнув над шпилями Адмиралтейства, и не думало пока что опускаться за горизонт.

— К тому же я полагал, - продолжил Кирилл Андреевич, - что теперь-то вы изменили свое мнение о девице Юшиной и захотите допросить ее вновь. Ведь несомненно – третьей в лазарете была она, и покрывает этот доктор именно ее! – Хмыкнул: - несомненно повезло сей красотке, что все мужчины в ее окружении изо всех сил ищут ей оправдания…

— С чего вы взяли, что она красива? Вы ее даже не видели, - мрачно уточнил Кошкин.

— Зато я знаю вас, мой друг!

— Я столь поверхностен, по-вашему?

— Лишь в том, что касается женщин, - сделал важное уточнение Кирилл Андреевич. И чуть тише добавил: - ну а кто из нас без греха?..

Кошкин странно на него покосился:

— Вы о Габи?

— Нет-нет! То есть, разумеется, она приятна взору – глупо это отрицать – и манеры ее весьма милы, и мне, порой, даже бывает жаль, что она не успела раскрыть свое инкогнито, и мы так и не поговорили по душам… Однако, включая холодный разум, я понимаю, что она наверняка ветрена и легкомысленна, как и все актрисы – не в укор вашей сестре, Степан Егорович. И на предложение стать моей спутницей уж точно ответила бы смехом да отказом – хоть я на коленях ее умоляй.

— Вы даже об этом думали?..

— Нет, разумеется! – горячо возразил Воробьев. - Я помолвлен с Александрой Васильевной: я никакого морального права не имею думать о других женщинах!.. Надо же, Степан Егорович, мы стоим здесь и, как простые смертные, отринув все высокие помыслы и благородные порывы, рассуждаем о женской красоте и тех безумствах, на которые она нас толкает… мне будет не хватать наших задушевных бесед, когда я все же сыщу новую квартиру.

Воробьев подумал, что и этого взгляда Степана Егоровича – хмурого и, вместе с тем, настороженно-задумчивого, которым товарищ обычно без слов отвечал на его пространные тирады – ему тоже будет не хватать. Но вопрос отъезда решенный. Кошкину следует поселить сестру у себя, и он слишком деликатен, чтобы попросить Воробьева о переезде прямо. Да и самому Кириллу Андреевичу пора жить своим домом, чтобы было куда привезти молодую жену, Сашеньку.

— Так мы едем допрашивать Юшину? – спросил Воробьев, пока Кошкин не принялся уговаривать его остаться.

— А для допроса разве не поздно? – хмыкнул Кошкин. – Или не терпится узнать, красотка она все же или дурнушка?

— Если она окажется дурнушкой, то я готов съесть свою шляпу! А для допроса, полагаю, все же еще приемлемое время, - серьезно отозвался Кирилл Андреевич. – К тому же появится шанс выяснить, имеет обыкновение сия дама отлучаться куда-то в одиночестве – или вы были правы.

* * *

Надо сказать, сегодня Кириллу Андреевичу определенно везло, поскольку, во-первых, увиденная им фотокарточка в доме генерала Минина однозначно говорила, что никаких шляп ему есть не придется; а во-вторых, Екатерина Михайловна Юшина, воспитанница генерала и, казалось бы, вполне благородная девица и в самом деле отсутствовала дома…

— Катенька с подругами прогуливается в сквере, здесь недалеко совсем, у Покровской церкви… - неловко объяснилась супруга генерала, пригласив их в гостиную.

— И часто ли Екатерина Михайловна вот так прогуливается допоздна? –осмелился спросить ее Воробьев и многозначительно поглядел на Кошкина.

Тот оставался бесстрастен на вид. Однако раз вовсе согласился поехать в этот дом, да и так скоро – вопросы к Юшиной у него все же имелись. Зная товарища, Кирилл Андреевич полагал, что ему изо всех сил хочется найти сейчас доказательства невиновности Юшиной.

А вот генеральше Мининой его вопрос отчего-то не понравился:

— Часто или нет, - холодно отозвалась она, - но Катенька взрослая и разумная девушка, и я вполне доверяю ей. Нынче белые ночи стоят – право, что может случиться с нею подле церкви? А сквер весною, диво как хорош, Катенька его любит. Да и вернуться она должна вот-вот. Припозднилась сегодня что-то. Если разговор важный и до завтра не терпит, обождите в гостиной, я велю чай подать…

— Благодарю, не стоит чаю, - улыбнулся в ответ Кошкин – и Воробьев испугался, что товарищ и впрямь согласится вот так уйти ни с чем. Но тот удивил даже его. – Наталья Алексеевна, вы не против, если мы дождемся мадемуазель Юшину в оранжерее? В прошлый раз я заметил, что двери из зимнего сада выходят как раз на дорожку до Покровской церкви: полагаю, там мы завидим Екатерину Михайловну издалека.

Генеральша не возражала, к счастью, и даже вызвалась их проводить. А Воробьев поглядел на Степана Егоровича с еще большим уважением: это было даже лучше допроса! Кажется, Кошкин желал поручить ему найти куст белладонны лично – и Кирилл Андреевич не сомневался, что найдет его!

Откуда-то ведь эта девица брала сок ядовитых ягод.

Кирилл Андреевич, сказать по правде, ботаникой никогда не увлекался, но вид оранжереи восхитил даже его. Чего здесь только не было! Словно кусочек экзотических джунглей в холодном Петербурге.

— Ну же! Если рассчитываете найти здесь куст белладонны, то следует торопиться. Юшина и впрямь может вернуться вскорости, - подтвердил его догадки Кошкин. – И объясните, бога ради, как этот куст должен выглядеть?

Хорошо, что Кирилл Андреевич подготовился. Не без помощи той статьи за авторством доктора Калинина, к слову…

— Ищите растение не слишком высокое: самое большее, в человеческий рост, - стал объяснять он. - Листья яйцевидные, с гладкими краями, темно-зеленые. Плоды похожи на вишню – но черные и блестящие. А впрочем, плоды созревают лишь осенью… зато как раз теперь белладонна набирает цвет. Цветки похожи на колокольчик – фиолетовые, пурпурные, по ним точно узнаете… И будьте осторожны: и цветы, и листья ядовиты!

Кошкин к нему присоединился в поисках, а сам Кирилл Андреевич с большим вниманием и усердием осматривал каждый побег. Оранжерея была велика, но Кошкин искал по правую сторону от центральной дорожки, а Воробьев по левую. Найдут! Воробьев в успехе не сомневался.

— Оказывается, мадемуазель Юшина вполне может прогуливаться где-то без надзору тетки – кто бы мог подумать, Степан Егорович! – не удержался он от комментария.

— Она прогуливается в сквере у церкви… - холодно отозвался товарищ.

— Что-то я сомневаюсь. Церковь – хорошая отговорка, но мало что помешало бы ей нанять извозчика и поехать в Павловский институт с револьвером в ридикюле.

— Глупости… - отмахнулся Кошкин, но скорее из упрямства.

— Отчего же «глупости»? Вы и сами видели ее весьма поздним вечером в госпитале, где лежит Кузин – а это далековато от церкви. Интересно, зачем вовсе она приезжала тогда, не задавались вопросом?.. Справиться о здоровье обычно приезжают днем, а не на ночь глядя!

— Полагаете, она поехала, чтобы его отравить?

— Не смейтесь, Степан Егорович, я вижу вашу ухмылку…

— Какая уж тут ухмылка, Кирилл Андреевич: я вместе с вами ищу ядовитое растение в ее саду! И отчего, как вы думаете, я велел никого не пускать нынче к Кузину?

— Думаете, она и сейчас в госпитале?.. – осенило вдруг Воробьева.

— Надеюсь, что нет. И надеюсь, что доктора и впрямь выполнят мою просьбу. По крайней мере, управятся до завтра, когда я пришлю охрану понадежней… Вот только никакой белладонны здесь, похоже, нет, Кирилл Андреевич.

За разговором они и впрямь успели осмотреть все растения. И ведь Кирилл Андреевич был крайне внимателен! Впрочем, как и всегда. Но белладонны здесь действительно как будто не было. Странно, очень странно. От мысли, что эта дама – самая настоящая отравительница, ужасно не хотелось отказываться…

— Стоит еще посмотреть во дворе дома – там тоже есть посадки, - предложил Кошкин, и, минуя стеклянные двери наружу, Воробьев поспешил туда.

Искали и снаружи, благо Юшина долго не возвращалась… И все же в оранжерею вернулись ни с чем: Воробьев, расстроенный и рассеянный, готовый уж признать, что ошибся; но и Кошкин отчего-то не был доволен, хотя изначально верил в невиновность Юшиной.

Не спеша покидать оранжерею, Степан Егорович снова, в который уже раз, прошелся вдоль центральной дорожки и хмурился, глядя под ноги.

— Слышите? – спросил он негромко и настороженно.

Воробьев пожал плечами: в глубине шумел фонтан, но, в целом, в оранжерее было удивительно тихо. Сюда и ветер не проникал, чтобы гонять многочисленную листву.

— Ничего не слышу… - признался он.

— Вот и я не слышу. А здесь были канарейки в прошлый раз. Попугай – яркий, красно-желтый, вон там сидит – но он тихий. А канарейки громко пели…

— Я видел клетку, - вспомнил Воробьев, - только она была пуста.

Подумав немного, он вдруг решительно направился по уже знакомой дорожке. Но искал не клетку – корзину, до верху наполненную травой и сухими ветками. Юшина ее использовала, очевидно, для мусора.

Воробьев снял крышку и, готовый ко всему, заглянул внутрь. Чуть разворошил траву и – нашел то, что искал. Подозвал Кошкина.

Среди травы аккуратно лежали две мертвые канарейки.