Глава 22. Семейные узы

Глава 22. Семейные узы

Возвращения старшей Юшиной тем вечером так и не дождались. Кирилл Андреевич настаивал, что мертвых канареек нужно забрать, причем тайком – чтобы исследовать и выяснить причину смерти. И Кошкин в общем-то не видел причин для возражения. Глупо поднимать шум и звать полицию из-за птиц: сперва нужно убедиться, что те и впрямь были отравлены, чтоб хотя бы понимать, какие вопросы задавать хозяйке оранжереи…

Проблемой было еще и то, что кустов белладонны, как и ядовитых заготовок, в оранжерее найти так и не сумели. Но Воробьеву то казалось теперь уж второстепенным, и он, едва вернувшись домой, со всем пылом, отказавшись от ужина и сна, половину ночи просидел в кабинете, вооружившись микроскопом, скальпелем и своими реактивами. Кошкину даже неловко было оттого, что всю работу он, по сути, скинул на товарища, а сам нынче был абсолютно бесполезен – даже распорядка вечера менять не пришлось.

Но спать он все же не отправился. Спустя полтора часа рискнул постучать в кабинет и осторожно заглянуть через плечо товарища. Заметил:

— Непривычно вам, должно быть, этим заниматься?..

Воробьев кивнул, не отрываясь от работы:

— Это правда. Я химик и на своем веку, знаете ли, немало лабораторных мышей да крыс пришлось вскрыть. Но вот птиц действительно до сих пор не попадалось. Однако разница не столь велика: главное, быть крайне осторожным и следовать учебнику орнитологии… переверните страницу, будьте так добры, Степан Егорович… Благодарю!

Глаза у Воробьева за стеклами очков горели, а скальпелем он орудовал и правда пугающе ловко.

— Я имел в виду вскрытия вообще, а не именно птиц… ну да ладно… - пробормотал Кошкин.

— Отчего же нет?! – изумился Воробьев. – Мне и с людьми приходилось работать, если угодно знать. Правда, не часто. И не на квартире: мне сказали, что это незаконно… да и квартирная хозяйка не очень рада… я уж молчу об остальных домочадцах. Впрочем, и вовсе не так-то легко найти хороший свежий человеческий труп, как вы могли бы подумать!

Кошкин неловко кашлянул и уже почти пожалел, что все-таки зашел – да еще и сразу после ужина.

— Что ж, благодарю, что предупредили… Не представляю, как вы вовсе рассмотрите что-то у такой крохи, - заметил он. – У них и кровь-то для анализа не возьмешь.

— В данном случае кровь и не потребуется, - Воробьев оторвался от микроскопа, очевидно, как раз закончив работу. - В зобу, а также в мускульном желудке, довольно непереваренных фрагментов цветков пурпурного окраса, анализ которых не оставляет сомнений, что это свежие лепестки белладонны… Вы знали, Степан Егорович, что у птиц, в отличие от млекопитающих, как правило отсутствует пищевод в привычном для нас понимании? Пищевод им заменяет зоб, желудок, а также кишечник, который даже у мелких птиц может достигать длины в сорок дюймов и более.

— Не знал… - хотел было отмахнуться Кошкин, но исподволь все же изумился: - сорок дюймов и более? Вы не преувеличиваете?

— Ничуть! Желаете поглядеть?

— Нет-нет, я верю… - поскорее согласился Кошкин. Уточнил: - так в пищеводе именно лепестки белладонны? Не сок?

— Фрагменты лепестков. А сока как такового нет, вы верно поняли, - помолчал и добавил: - очевидно, сок белладонны Юшина хранила во флаконе. А так как ее сестра от флакона избавилась, то пришлось пускать в ход непереработанные части растения. Вы знакомы с работами французских криминалистов? Замечу, что, среди прочего, авторы из статьи в статью делают любопытное замечание о том, что преступники часто склонны к жестокости с самых юных лет и не редко именно по отношению к безвинным животным – дабы удовлетворить свои аморальные порывы…

Кирилл Андреевич и прежде делал неосторожные замечания о прямом участии старшей Юшиной в отравлениях, и Кошкин обычно с пылом возражал. Но не сейчас. Теперь он только слегка поправил умозаключения Воробьева:

— Едва ли птицы были убиты ею намерено… Юшина прежде использовала именно сок белладонны, но не части растения. Теперь, должно быть, пыталась рассчитать верную дозу.

Признавать собственную ошибку было неприятно – да Кошкину и теперь верилось в вину Екатерины Юшиной с трудом… но отрицать ее причастность теперь уж было невозможно.

Насторожился и Воробьев:

— Рассчитать верную дозу? Вы полагаете, у нее есть новая жертва на примете?..

— Полагаю, что да, - нехотя кивнул Кошкин. – И отнюдь не птица.

* * *

От намерения снова посетить Павловский сиротский институт Кошкин не отказался и сделал это уже завтра, наутро. Поехал без Воробьева, однако взял в сопровождение Костенко и еще нескольких полицейских чинов: визит на сей раз был официальным.

Правда, выполнить задуманное так и не удалось: намерения пришлось отложить, когда в лазарете нежданно-негаданно он застал ту самую Марью Гавриловну, сестру милосердия, недавно угощавшую Кузина ватрушками. Разумеется, Кошкин не мог не отложить все прочее и не побеседовать с ней.

— Ума не приложу, что вам рассказать. Если и была меж докторами ссора – мне о том не известно… - первым делом, еще и не услышав вопроса, заявила женщина.

Беседовать она явно была не настроена: ссылалась на большую занятость, суетилась и отказывалась даже присесть. Она была в возрасте, худощавая, строгая и неприветливая – по крайней мере, с Кошкиным. Зато, когда в лазарет за какой-то надобностью заглянула воспитанница, Марья Гавриловна отвечала ей весьма ласково и даже «деткой» два раза успела назвать.

А еще Костенко сумел выяснить, что, когда доктор Калинин внезапно вернулся в Петербург из своей добровольно-принудительной ссылки, то остановился и стал снимать комнату он не где-то, а именно у Марьи Гавриловны. Впрочем, она сама в этом призналась и особенной тайны не делала.

— Так вы хорошо знали обоих докторов, выходит? – настойчиво продолжал расспрашивать Кошкин.

— Как же не знать? – нахмурилась та. – Почитай, с первого дня, как появились они здесь – все на моих глазах.

— И давно это было?

— Давно… еще при старом докторе, царствие ему небесное.

— Прежний доктор тоже умер?

— Что значит «тоже»? – хмыкнула женщина. – Все там будем. Старик он был совсем. Да и выпивоха страшный. Последний год и вовсе, что ни день, то пьяный. Никакого здоровья не хватит.

— И что же – госпожа Мейер его не уволила за пьянство?

— Уволить не уволила – потому как заменить некем было. Новые-то доктора молодые совсем тогда были… но злилась страшно: такие обыски здесь устраивала, чтоб чекушку его найти – да все впустую. Хитрый черт был… Так ни разу бутылки запрятанной и не нашли. Доктор и помер потом здесь же, в лазарете.

Кошкину история прежнего доктора как будто была без надобности, и все же он невольно окинул лазарет взглядом, размышляя, где в небольшом помещении можно припрятать бутылку так, чтоб дотошная Мейер ее не нашла… Спросил снова:

— Так что же, молодые доктора и впрямь никогда не ссорились? Ни разу за все годы? Уж кому знать, если не вам.

Кошкин улыбнулся под конец, и Марья Гавриловна все же смягчилась. Отложила дела и села. Развела руками, признаваясь, кажется, вполне искренне:

— Мне о том не известно, как бы там ни было… хотя что-то меж ними и случилось перед увольнением Романа Алексеевича, этого скрывать не буду. У меня Роман Алексеевич комнату стал снимать, как приехал… незадолго до всего этого…

— Когда именно он приехал?

— В конце апреля. Меньше чем за неделю, как все случилось.

— И неужто о причинах не рассказывал? – прищурился Кошкин.

— Ей-богу не рассказывал. Говорил только, что проверить кое-что хочет… а пока не удостоверится, что прав – не станет, мол, на человека наговаривать.

Кошкин слушал внимательно, боясь женщину спугнуть. По крайней мере, впервые он слушал хоть что-то, что проливало бы свет на внезапное появление Калинина той ночью в институте.

— О ком он говорил, Марья Гавриловна? Быть может, вы догадывались хотя бы?

Но та упрямо, хоть и с досадой покачала головой:

— Не знаю, ей-богу не знаю! Все что знала, рассказала уже вашим… Вероятней всего о ком-то в институте говорил: может, о Мейер, может о Дмитрии Даниловиче. Не зря же он в лазарет ночью влез.

— Это вы ему помогли? – будто между делом уточнил Кошкин.

— Нет! – однозначно ответила та. – Это уж Роман Алексеевич сам управился: я бы ни за что не позволила, ежели б знала… Да и не стал бы он меня в такое втягивать: исключительно порядочный человек был.

— Порядочный? – Кошкин не удержался и хмыкнул. – Марья Гавриловна, скажите-ка, не замечали ли вы… некоторой излишней дружбы, скажем так, между доктором Калининым и некоторыми воспитанницами?

Вопрос задать пришлось, хотя он и отметил, как тотчас разозлилась сестра и вернула прежний холод да отстраненность в голос:

— Вот уж нет, господин следователь, ничего такого я совершенно точно не замечала! Роман Алексеевич прекрасный человек был! Добрый, великодушный, ответственный! И врач хороший!

Кошкин выслушал внимательно и даже кивал, во всем как будто с женщиной соглашаясь. И спросил снова:

— А что же Евдокия Морозова? Про ее историю вы слышали?

Марья Гавриловна тотчас поджала губы:

— А как же – слышала… ребеночка прижила девка, а потом головою вниз с лестницы. Вы про это? Первый раз на моем веку такое было в пансионате. Анна-то Генриховна уж постаралась все скрыть, конечно, но шила в мешке не утаишь. И ее понять можно. Куда деваться? Только доктора-то наши при чем здесь? Дмитрий Данилыч – понятно, замял дело, виноват. А Роман Алексеевич? Его в ту пору и в штате-то уж не было.

Сестра удивилась как будто вполне искренне. Могла и впрямь ничего о делах докторов не знать, конечно… Но Кошкин заметил негромко:

— Так мужчин в пансионате вроде бы немного, кроме докторов. Кто же девицу мог совратить?

— Вот уж чего не знаю… - пожала плечами женщина, чуть смутившись. – Но порядки-то у нас не сказать чтоб очень строгие. Ворота весь день, почитай, открыты – и зайти, и выйти при большой надобности можно. Или вы думаете, что это Роман Алексеевич виноват?! – догадалась вдруг женщина. Но покачала головой и заявила убежденно: – да ну вас, быть такого не может!

— Прямо-таки не может? – вновь хмыкнул Кошкин. – А как же Екатерина Юшина? Разве ж амурные дела меж Калининым и ею не в институте завязались? Пока она в воспитанницах ходила? И ведь тоже никто не знал о них, верно?

— Все-то вы знаете… - прищурилась Марья Гавриловна и горько покачала головой. – Только вы Дуняшу Морозову со старшей Юшиной не равняйте. Такую не совратишь – такая сама кому хочешь голову заморочит и в могилу сведет! Злая девка, нехорошая.

— Скажете, она и впрямь отравила кого-то из подружек, как про нее болтают?

Марья Гавриловна, подумав немного, вкрадчиво кивнула:

— Да, было дело. И не раз. Уж где она брала отраву – не знаю, но девчонки, с кем она поссорится, не раз животами маялись да в лазарет ходили.

— Лишь животами дело обходилось? Без смертельных случаев?

— Типун вам на язык: до смерти вроде никого не доводила… - хмуро глянула женщина. Тоже спросила: - вы что же, думаете, и Фенечка Тихомирова – ее рук дело?

Кошкин не ответил – пожал плечами. Хотя все больше склонялся к мысли, что так оно и было. Непонятно лишь, зачем это Юшиной…

А Марья Гавриловна вновь тяжело вздохнула и повторила:

— Говорю же, злая девка, как черт злая… и хитрая. Иной раз таким ангелом небесным притворится, что в голове не укладывается. Вот и Роман Алексеевич, видать, поверил ей да пожалел. Вы уж не обижайтесь, господин следователь, но вы, мужчины, глупые: лишь на лицо смотрите… Уж потом Роман Алексеевич, конечно, разглядел ее во всей красе – оттого и помолвку расторг.

Кошкин насторожился:

— Это он расторг помолвку? Не она? Вам об этом сам доктор Калинин сказал?

— Роман Алексеевич особенно не распространялся, - нехотя пояснила женщина, - но из разговора я поняла, что он. Что-то такое Юшина сделала, что расстроило его необычайно… вот он и передумал жениться. А после и уехал вскорости.

Кошкин выслушал хмуро. Впрочем, решил для себя, что эта женщина, разумеется, питающая симпатию к Калинину, излишне доверчива была к его словам – вот и все. Сам он с трудом мог вообразить причину, по которой жених мог бы «передумать жениться» на такой, как Екатерина Юшина.

Ну, разве, и впрямь узнал бы, что она отравила уйму человек…

* * *

Как бы там ни было, разговор с Марьей Гавриловной пришлось закончить, а вскорости и покинуть лазарет. Явилась госпожа Мейер, взвинченная и раздраженная – успела прознать о визите полиции и искала именно Кошкина:

— Ну слава Богу, вы здесь?! – всплеснула она руками. – Вы должны что-то сделать с этой несносной девицей – сил моих уже нет!

— Вы о Нине Юшиной? – догадался Кошкин.

— Разумеется! Вечно держать ее под надзором я не могу, к тому же… Степан Егорович, Нина уже который день требует разговора с вами!

Кошкин изумился. Конечно, тотчас попрощался с сестрой милосердия и пошел вслед за Мейер. Спросил:

— Отчего же вы сразу не позвали за мной? Я бы нарочно приехал в институт, если б знал, что Нина хочет что-то рассказать.

— Мало ли чего она хочет – взбалмошная девица! - отмахнулась та. – Но раз уж вы здесь, то поговорите с ней непременно! И заберите, ее, умоляю! Думаю… она опасна для других девочек, Степан Егорович.

— Отчего же вы так решили? – еще больше изумился Кошкин. Он-то полгал, что опасность, скорее, грозит самой Нине.

Мейер ответила ему нехотя, будто это было чем-то совсем незначительным:

— Уж не знаю, говорит она правду или лжет в который уже раз, лишь бы привлечь к себе внимание… Скорее второе! Но этой девочке определенно не место здесь, в нашем храме знаний и обители благочестия! Она… представьте себе, она теперь всем говорит, будто это она застрелила доктора Калинина!

* * *

Как только Кошкин увидел Нину в этот раз, ему действительно стало не по себе. Девочка словно бы похудела еще больше, осунулась на лицо, а под глазами залегли тени. Они увиделись в кабинете Мейер, но Бог знает, где держали ее до этого… то, как она щурится дневному свету, навевало мысли совершенно определенные.

— Вы голодны, Нина? – спросил Кошкин первым делом, подозревая уже что угодно…

— Нет.

Ответ был весьма твердым, а подкрепил его резкий взгляд из-под бровей. Это был взгляд затравленного, загнанного в угол волчонка – однако взгляд этот однозначно говорил: «Только подойди – мало не покажется».

— Мадемуазель Юшина отказывалась от еды в эти дни, - холодно заметила Мейер, наблюдавшая чуть поодаль.

Кошкин предпочел на начальницу института сейчас внимания не обращать. Как мог ласковей предложил Нине сесть в кресло у стола Мейер, сам сел в соседнее. Запоздало он заметил на краю стола наточенный канцелярский нож… но решил, что, будь у Нины хоть пять таких ножей в руках – опасности это не представит.

Девушка и правда едва ли о подобном думала. Не очень охотно, явно ожидая подвоха, Нина присела. Спросила нервно и озлобленно:

— К чему эти разговоры и сборища? Я ведь во всем призналась! Это я застрелила Калинина! Я! Он опозорил сестру… я сделала бы это еще сотню раз, если б пришлось!

Она лгала, разумеется. Это можно было понять хотя бы по тому, как жадно Нина сейчас смотрела в глаза Кошкина – умоляла его поверить. Нина глубоко и часто дышала при этом, а пальцы рук нервно теребили кружево на фартуке.

— Хорошо, - не стал спорить Кошкин. – А кто убил Фенечку Тихомирову?

— Тоже я… - чуть менее уверенно отозвалась Нина. – Я не хотела ее смерти… думала, ее спасут. Помните то пирожное, о котором вы спрашивали? – она с силой, до побелевших костяшек, сжала материю фартука в кулаках. - Так вот, его купили по моей просьбе.

— Кто купил?

— Не важно! – тряхнула головой Нина.

— Алексей Минин?

Нина вздрогнула всем телом и тотчас раскраснелась, как покраснела бы всякая юная девушка при упоминании имени возлюбленного.

— Он не знал, для чего мне пирожное, я ему не сказала… пожалуйста, не троньте его…

— Его никто не тронет, я обещаю вам, - заверил Кошкин. – И вас тоже никто не тронет: нет ничего предосудительно в том, чтобы попросить друга принести вам пирожное.

Нина смотрела на него во все глаза, будто бы очень хотела поверить. Прежней яростной злобы, исходящей от нее, Кошкин уже не чувствовал – напротив, в уголках глаз скапливалась влага, и вот-вот она должна была расплакаться, как жестоко обиженный ребенок – которым, по сути, она и была. Нина словно решалась на что-то.

— Попросить о пирожном, может, и не предосудительно… - чуть слышно сказала, наконец, она. – Но я не просто попросила. Я добавила в то пирожное яд. И угостила Фенечку. В тот вечер, когда она вернулась одна и чуть раньше Любы. В дортуаре никого не было, кроме нас двоих. Я сделала это, чтобы позже был повод попасть к докторам.

— Откуда вы знали, что Калинин будет в лазарете той ночью?

— Знала. Он должен был явиться, чтобы отыскать те записи… о Дуне Морозовой.

— Вы и об этом знали? – не удержался Кошкин.

— Дуня приняла белладонну сама, нарочно. Чтобы избавиться от ребенка. Едва ли она думала, что это навредит ей самой.

— Хорошо, пусть так. Но где Дуня взяла яд?

Нина решительно покачала головой, поморщилась, будто от боли. Отвечать на сей вопрос она решительно не хотела – однако именно он был самым важным. Ее слова объяснили бы многое, если не все.

— Нина, прошу, ответьте! – чуть надавил Кошкин.

И совершенно зря: девушка вновь разозлилась.

— Какая разница, где она взяла яд? Я признала в убийстве, я все вам рассказала! Хватит расспросов!

— Иногда свидетели, дабы защитить близких, оговаривают себя и берут их вину – лишь бы их спасти, - стал терпеливо объяснять Кошкин. – У меня есть основания думать, что так происходит и теперь. Вы любите вашу сестру, это очевидно. Ваши родители рано погибли, ваши братья тоже. Первые опекуны дурно с вами обращались, и вы полагаете, будто сестра – единственный ваш близкий человек. Что ради нее можно пожертвовать всем, и даже будущим. Но ведь это не вы застрелили Калинина и дали яд вашей подруге?..

Однако, еще не договорив, Кошкин понял, что вновь недооценил Нину.

— Вы не верите, что это сделала я? – холодно перебила она. – Не верите, что это я отравила Гороховых – их всех, до последнего! – тех самых людей, которые сгубили мою мать и братьев?!

— Не верю. Вы были совсем ребенком тогда…

— И ребенок сумеет вырастить во дворе куст белладонны, собрать с него ягод и угостить родственничков! Это сделала именно я!

Признаться, Нина казалась вполне искренней сейчас. Кошкин даже замешкался. Можно было б и поверить ей, если б не факты.

— Бог с ними, с Гороховыми, - ответил он. – Но вы так и не сказали, где Дуня взяла яд. Кто дал ей пузырек?

— Никто не давал! – в отчаянии выкрикнула Нина. – Она сама его взяла! У меня… В этом флаконе мама когда-то хранила духи… это единственная память о ней. Когда ее не стало, я начала собирать в нем сок белладонны.

— Хорошо, а вы где взяли белладонну? – упрямо спросил Кошкин, дожидаясь от нее одного-единственного ответа.

Но Нина снова замолчала. Ненадолго, впрочем. Решившись, она вскинула подбородок и кивнула куда-то за окно:

— Несколько кустов растет в старой части сада, за фонтаном. Не верите – сходите и поглядите сами!

— Это правда? – и впрямь изумился Кошкин. – Это вы их посадили?

— Разумеется… кто же еще?!

Нина задирала подбородок и желала казаться самоуверенной и неприступной. Как ее сестра. Выходило плохо.

Кирилла Андреевича – ходячей энциклопедии – к сожалению, рядом не было, а сам Кошкин понятия не имел, сколько лет или месяцев нужно кусту белладонны, чтобы начать плодоносить. Но он предпочел рискнуть.

— Это могла сделать и ваша сестра. Кажется, кусту белладонны нужно лет пять или шесть, чтобы приняться… В то время Екатерина Михайловна тоже училась здесь, ведь так?

— Нет!.. – нервно отозвалась Нина. – Я посадила кусты три года назад… Кати здесь уже не было. И я использовала не полы, а цветы и листья.

— Но как же? – делано изумился Кошкин. – У белладонны ядовиты лишь плоды – сок цветов и листьев совершенно безвреден, это научно доказано, Нина.

Стоя где-то позади, госпожа Мейер неопределенно дернулась – будто хотела его поправить. Но, слава богу, ей хватило ума смолчать.

И теперь уж стало очевидно, что Нина даже элементарных знаний о белладонне не имела, да и курс ботаники слушала вполуха. Она удивленно и во все глаза смотрела на Кошкина и – не знала, как ему возразить.

А через миг и сама поняла, что ее ложь раскрыта. Опустила голову и поникла плечами.

— Я не знаю, что случилось с вашими опекунами Гороховыми, и, по правде сказать, мне нет до этого дела, - вновь заговорил с нею Кошкин. – Но полагаю, что если бы ваша сестра и сделала что-то с ними… то лишь для того, что спасти вас. И она бы сделала это с каждым, кто посмел бы вас обидеть. Не так ли?

Кошкин не видел теперь ее глаз. Но по переносице девушки быстро скатилась слезинка, и Нина поторопилась, чтобы кулаком стереть следующую. Она боролась с собой некоторое время, и в кабинете Мейер надолго повисла тишина. В тишине же Нина едва-едва, чуть заметно кивнула. Согласилась с Кошкиным. Убежденно ему сказала:

— Я должна отплатить ей тем же…

— Не должны, - поправил Кошкин. – Сестра вам не позволит. Екатерина Михайловна, вероятно, и меня растерзает, если я вдруг вас арестую. Потому у меня иного выхода нет, кроме как отвезти вас к Мининым. Вы поедете со мной?

— К Кате?..

От неожиданности Нина даже вскинула на него глаза – затравленные, испуганные, но с таким невообразимым желанием поверить, что это и каменное сердце бы растопило.

Однако, уверенная, что за все в этом мире придется платить, Нина тотчас поджала губы и спросила:

— Что мне нужно для этого сделать?

— Ничего, - отозвался Кошкин. – Госпожа Мейер проводит вас в дортуар, чтобы вы собрали ваши вещи.

Еще не вполне ему веря, ожидая подвоха, Нина мотнула головой:

— Здесь нет моих вещей. Все казенное.

— Тогда вас сейчас же отведут в мой экипаж. – Девушка вновь напряглась, а Кошкин поспешил заверить: - никто вас не тронет, Нина! Я буду самое большее через полчаса – прежде, мне нужно закончить дела здесь.

Она поверила, наконец. Коротко кивнула и позволила взять себя за руку одному из подручных Кошкина.

— Ведь это уловка, я полагаю? – нервно спросила госпожа Мейер тотчас, как они вышли за дверь. – Вы арестуете эту девочку? Она ведь созналась в убийстве!

Уловкой это было разве что отчасти. Дело в том, что если в произошедшем в стенах института и правда виновата старшая Юшина, то единственная, кто мог бы убедить ее сознаться, была Нина. Ведь Екатерина Михайловна и правда не позволит, чтобы кто-то посчитал виновной ее сестру…

На Мейер он взглянул на нее с оттенком раздражения:

— Я хотел бы сейчас проверить, сказала ли Нина правду насчет кустов белладонны в саду института, - сказал он, так и не ответив на ее вопрос. – Если это так… боюсь, к вам возникнет уйма вопросов, Анна Генриховна. Так что вам следует думать не о Нине.

Мейер побледнела, но двинуться за ним не решилась, так и осталась в кабинете, когда Кошкин и Костенко уходили.

* * *

Что касается белладонны, то она и впрямь нашлась. Кошкин узнал ее сразу по весьма примечательным «колокольчикам» пурпурного цвета. Три обыкновенных, казалось бы, куста, в самом конце сада. Более того, кусты примыкали к решетчатой ограде Павловского института, и с улицы, пожалуй, к ним тоже доступ был.

И доступом этим пользовались…

Пурпурными цветками кусты были усыпаны лишь с одной стороны. Ветки, которые глядели на улицу и на забор, цветков уже не имели. Они были срезаны – срез оказался отчетливым и довольно свежим.

— Нина вот уже несколько дней как взаперти, она срезать не могла, Степан Егорович! - догадался Костенко. - Да и в дортуаре никаких таких ядов нет – обыскивали ведь уже. Да, еще вот что припомнил, ваше благородие. Про пирожное.

— Ну?! – поторопил Кошкин.

— Врет барышня про то, что в комнату его уволокла да отдала Тихомировой. Свидетели нашлись. Две девчонки с младшего курса в темноте видели, как барышня Юшина через решетку с парнишкой разговаривала. Говорят, светленький парнишка, в мундире.

— Так…

— Вот, парнишка-то как ушел, Юшина оглянулась и девчонок увидела.

— Разозлилась?

— Нет. Говорят, наоборот – улыбалась все. Их подозвала. Коробку раскрыла – а там пирожное, с кремом, розовое. Словом, она им это пирожное отдала, а сама ушла.

Кошкин хмыкнул. Нина об этом не рассказывала.

— Ну а дальше-то с пирожным что было? – поторопил он.

— Говорят, съесть не успели. Явился некто и стал ругать, что по темноте гуляют. А пирожное отобрал. «Большой, высокий дяденька в белом халате» - так описали.

— Кузин? – с сомнением уточнил Кошкин.

Костенко развел руками:

— Или Калинин. Уж я, ваше благородие, и так и эдак выспрашивал, и фотокарточки докторов показывал. А они, мол, не помнят лицо. Темно было. Малявки по восемь лет – что с них взять? Испугались и убежали сразу. Может, по голосу, разве что, узнают…

— Может быть… - согласился Кошкин.

Договорить, впрочем, не успели: послышался шорох шагов по гравию, а через мгновение в закутке сада показалась фигура господина Раевского, Павла Ильича – попечителя института.

Кошкина встреча немало удивила, а Раевский, оказывается, именно его и искал. Для личного разговора – на что он намекнул, попросив о беседе tête-à-tête. Когда же Костенко скрылся из виду, заметил:

— Не ожидал вас здесь застать, Степан Егорович. Я заезжал к Мейер по некоему вопросу… и узнал, что одну из воспитанниц, Нину Юшину, везут в полицию. Это правда?

Но ответить не позволил, говоря торопливо и с головой выдавая свое волнение:

— Да, девочка созналась в убийстве, я слышал – но это лишь невинный ребенок! – пылко выговорил он. - Если и совершил ошибки, то лишь в силу возраста и неопытности. Мы с вами оба понимаем, в конце концов, что ее дело и до суда едва ли доведут…

Кошкин слушал с интересом, пока не понимая, к чему тот клонит. Но спорить не стал:

— Если убийство и впрямь совершила эта девочка – в чем, к слову, я сомневаюсь – то заточение и правда едва ли ей грозит. Возраст…

— Что же с ней будет? – въедливо уточнил Раевский.

— Возможно, домашнее заточение, возможно – если дело совсем худо – лечебница для душевнобольных.

Раевский понятливо кивал, будто такой исход его вполне устраивал. Спросил:

— Она опасна?

— Не думаю…

Но Раевский ответу как будто не поверил:

— Хорошо, допустим… А сейчас с нею что будет? Неужто вы заточите барышню-институтку в одну камеру бог знает с кем?

На это ему, видимо, намекнула Мейер. И, пока Кошкин соображал, чего тот все же от него хочет, Раевский, снова не утерпев, предложил:

— Отчего бы вам, Степан Егорович, не отдать лучше Ниночку Мининым. Ее сестре и опекунам.

— Полагаете, Минины будут не против ее принять, зная, в чем она обвиняется?

— Я уверен в этом! По правде сказать… - он помялся, - они сами просили меня похлопотать о девочке. Да и приехал я ради того, чтобы забрать Нину, если уж говорить откровенно… Ее сестра узнала, что Нину держат взаперти, и очень просила. Отказать Екатерине Михайловне я, разумеется, не могу.

— Вы столь близко знакомы с Миниными? – насторожился Кошкин.

— О да! – он не без удовольствия улыбнулся. Пояснил: - долгое время мы с генералом Мининым водили лишь шапочное знакомство, однако – уж не знаю, слышали вы или нет – некоторое время назад я попросил руки их воспитанницы, Екатерины Михайловны. И совсем недавно она оказала мне честь. Словом, Минины мне почти что родственники теперь. Как и Нина.

— Так Юшина – ваша невеста?.. Позвольте, а когда именно вы просили ее руки?

— Осенью… в октябре прошлого года. Мне долго пришлось ждать ответа, но, право, такую женщину можно и подождать!

Кошкин смотрел на него скептически. В образе пылкого влюбленного пятидесятилетний с гаком Павел Ильич был смешен… А впрочем, редкие влюбленные не выглядят смешными – особенно в глазах закоренелых холостяков, которым только и остается, что посмеиваться.

Насторожило Кошкина не это.

— А разве в октябре прошлого года Екатерина Михайловна еще была помолвлена с доктором Калининым, тогда еще бывшим в штате?

Раевский повел бровями и стал гневаться: вопрос ему совершенно не понравился:

— Вот уж поверьте, я не собираюсь слушать сплетни о своей невесте!

— Прошу прощения, но это не сплетни, а факт… И, позвольте, ведь это вы попечитель института, а значит, и увольнениями да назначениями ведаете тоже вы… не могла ли причина увольнения Калинина крыться в том, что он помолвлен с девушкой, на которую вы имели планы?

— Возможно… и что с того?! – с вызовом воскликнул Раевский. - Разве ж это запрещено? Извольте, но в любви все способы сгодятся. Вы же видели эту девушку – она слишком хороша для какого-то там доктора. Ей бы сиять в бриллиантах на балах, а не сводить концы с концами на его жалованье… Когда я был помоложе, Степан Егорович, такие вопросы решались опекунами да родителями: те одним лишь приказом могли заставить девицу пойти под венец с тем, на кого укажут! А Минины, право, слишком много воли дали Екатерине Михайловне и сестрице ее… и вот до чего все дошло, полюбуйтесь! Как бы там ни было, я решил вопрос так как решил – благо, возможность есть… Судите меня, если желаете, но это я уволил Калинина и похлопотал, чтоб он убрался из столицы куда подальше. И, как оказалось, поступил верно: Екатерина Михайловна разорвала помолвку с Калининым сама, даже Минины были тому удивлены!

— Хм, а я слышал, будто помолвку в итоге разорвал Калинин…

— Калинин? Не смешите! Нет-нет, Екатерина Михайловна всего лишь повзрослела и поняла, наконец, что желает быть генеральшей, а не женой нищего земского докторишки. И, уж поверьте, я теперь сделаю все, чтобы ей угодить! Так вы отпустите ее сумасшедшую сестрицу или мне задать сей вопрос вашему начальству?

— Поверьте, не в ваших интересах, Павел Ильич, ставить ультиматумы.

— Простите… - тотчас пошел он на попятную. – Нервы на взводе… Прошу, позвольте, забрать Нину – вы ведь и сами сказали, что не верите в ее вину!

— Да, полагаю, что Нина и правда невиновна, - подтвердил Кошкин. - И, Павел Ильич, думаю, вы должны знать, что, возможно, Нина лишь покрывала старшую сестру.

— Вы желаете сказать, что эту бойню в лазарете устроила Екатерина Михайловна? Какие глупости!

— Бойню, может, устроила и не она, но на территории пансионата именно ваша невеста несколько лет выращивала белладонну – смертельно опасное растение, от яда которого погибло несколько девушек. В том числе и барышня Тихомирова.

— У Мининых прекрасная оранжерея – вся в распоряжении Екатерины Михайловны. Зачем, скажите на милость, ей выращивать какие-то кусты здесь, куда и пробраться-то нелегко!

— Вполне легко, если подойти снаружи сада, с улицы… - поправил Кошкин. И все-таки настоял: - думаю, мне лучше самому отвезти Нину к ее опекунам – тем более что я уже пообещал ей…

— В том нет необходимости. Ведь вы доверите Нину собственной сестре, я полагаю?

Шагов по гравию Кошкин на сей раз не услышал – лишь голос, принадлежавший самой Екатерине Юшиной. Она возникла прямо за их спинами будто бы из ниоткуда – одетая в темное прогулочное платье и кокетливую шляпку с пером. Ему пришлось кашлянуть и взять себя в руки, чтобы не выглядеть застигнутым врасплох.

— Разве что сестре… - прохладно ответил он ей. Поклонился: - простите, не слышал, как вы подошли, Екатерина Михайловна. Конечно же вы можете забрать Нину.

Та благодарно улыбнулась. Ему, а после и жениху. Позволила Раевскому подойти к ней и поцеловать свою ручку. Признаться, как пара они смотрелись нелепо: хоть Раевский и не выглядел дряхлым стариком, тридцать лет разницы давали о себе знать.

А впрочем, сохрани, Боже, от того, чтобы вызвать у Павла Ильича ревность. От Калинина он избавился запросто… и хочется верить, что речь лишь об увольнении. Хотя в свете того, что Калинин теперь мертв, мысли напрашивались и иные…

И все же интересно, кто расторг помолвку – Юшина или Калинин?

Екатерина Михайловна, едва ли догадываясь о мыслях Кошкина, неспешно прошла мимо него к самой ограде сада – к кустам белладонны, точнее. Не таясь и не смущаясь, тронула белоснежной рукою хрупкие цветки. Улыбнулась чему-то. Вновь поглядела на Кошкина с нежнейшей из улыбок:

— Приезжайте завтра к нам на чай, Степан Егорович. Своими глазами увидите, как устроилась Нина.

— Завтра никак не могу, - еще не подумав толком, отказался Кошкин.

Пить чаи с этой женщиной хотелось все меньше… вот посмеялся бы сейчас Кирилл Андреевич над ним!

Но Кошкин и Раевского стал бы сейчас отговаривать от женитьбы – будь у него хоть малейшая надежда, что его услышат. Но нет: Павел Ильич такими глазами смотрел на свою суженую, что проще было бы договориться с камнем. Влюбленные, как правило, не только смешны, но и уперты в своей слепоте да глухоте…

Что касается приглашения, то, слава Богу, повод для отказа и правда был веский:

— Я приглашен на завтра к Соболевым, - объяснился Кошкин. - У Александры Васильевны именины…

— Тогда приезжайте в пятницу! – настаивала Юшина, вовсе не интересуясь никакой Александрой Васильевной. – Мы с Ниной будем весьма рады. И тетушка Наталья Алексеевна так хорошо о вас отзывалась.

Отказа бы она не потерпела. Да и глупо отказываться: к Юшиной у Кошкина была уйма вопросов.

— В пятницу – непременно, - снова поклонился он с несколько натянутой улыбкой.

Раевский, меж тем, негодовал. Ему уж точно не понравилось столь настойчивое приглашение. Большая удача, что не во власти Павла Ильича была карьера Кошкина…

Перечить невесте он не осмелился – и все же распрощался и увел ее так скоро, как только мог.