Глава 23. Белые ночи

Глава 23. Белые ночи

Зал для приемов особняка Соболевых блистал и был украшен по высшему разряду. Цветы, гирлянды, ленты, свечи, колонны из белого мрамора, лепнина с позолотой и зеркала в тяжелых рамах, которые отражали это великолепие.

Бал в честь именин Александры Васильевны Соболевой давал ее единокровный брат, Денис Васильевич. Едва ли, впрочем, по собственному желанию. Наследство от мачехи, на которое в свое время так рассчитывал Денис Васильевич, совершенно неожиданно досталось его сестре – оттого и отношения в семействе не ладились. Не ладились настолько, что, вернувшись из поездки по Европе, Александра Васильевна предпочла остановиться с тетушкой в гостинице, а не в отчем доме.

На правах хозяина бала, Денис Васильевич встречал гостей и при этом держал именинницу под руку – до того сильно сжимая пальцы на ее локте, затянутом в атласную перчатку, что белели костяшки его пальцев. Лицо Александры Васильевны, впрочем, оставалось бесстрастным. Что-что, а терпеть боль она могла годами.

От Кошкина тем не менее не укрылось, что, когда Александра Васильевна обманчиво-ласково пожимала руку брата, то как будто не рассчитала сил. А так ладони мадемуазель Соболевой вовсе не были маленькими да хрупкими – а фамильный перстень на пальце ее брата поражал размером и витиеватой массивной формой – немудрено, что Соболев не сдержался и с шумом сквозь зубы втянул воздух. Натянутая его улыбка при этом осталась практически неизменной.

На их фоне нелады Кошкина с собственной его сестрой, с Варей, казались мелочью и недоразумением…

Кошкин на балу сопровождал именно что Варю – ну а кого еще? – и это, нужно сказать, было той еще задачей. Вереница из кавалеров, желающих ангажировать ее на танец, казалось, не кончится никогда. А хуже всего, что отказывать за сестру и стоять в углу с кислой миной, считалась здесь верхом неприличия. Кошкину оставалось лишь следить, чтобы Варю хотя бы не пригласил два раза подряд какой-нибудь проныра.

На подобных сборищах два раза подряд станцевать одной и той же паре – равносильно признанию в любви. Три раза подряд – и любезное окружение уже станет подбирать имена их совместным детям.

Ну а Кошкин лишний раз убедился, насколько чужд он этим господам. Потому как весь вечер улыбаться и казаться милым да галантным было для него величайшим из усилий… И все же, ради Александры Васильевны, он старался как мог. Станцевал три или четыре партии с разными дамами. Несчетное количество раз носил лимонад каким-то едва знакомым женщинам. И целую четверть часа участвовал в живом обсуждении: когда лучше играть свадьбы – зимою или осенью. Это было невыносимо.

Изредка находя взглядом Воробьева, он убеждался, что и у того вечер проходит не лучше. Игнорируя правила приличия, он как раз стоял в углу с кислой миной, потому как единственная, кто его интересовала на балу – Александра Васильевна – его будто вовсе не замечала. Разве что поздоровалась в самом начале приема, и то вежливо-отстраненно, как со случайным знакомым. А после и на десять шагов не позволяла к себе приблизиться. Когда же Кирилл Андреевич едва ли не к стенке ее припер, попросив подарить ему вальс, Соболева самым бесстыжим образом солгала, что уже обещала этот танец. А после сразу исчезла.

На Воробьева было жалко смотреть.

Кошкин даже принялся выискивать взглядом подругу Вари, Габи-Галину, в надежде, что хотя бы она скрасит его печаль. Но нет, у Галины Андреевны хватило такта на приеме не появляться…

Как бы там ни было, на ужин в соседствующую с бальной залу Александра Васильевна вышла в сопровождении некоего седого господина, кажется, родственники, а значит, и сидела за столом подле него – и тут оставив Воробьева ни с чем. Зато после ужина был закрывающий танец, котильон, когда все танцевали со всеми, попеременно меняясь партнерами. Хочешь-не хочешь, но пришлось Соболевой не менее полуминуты кружиться по паркету рука об руку с Кириллом Андреевичем.

А впрочем, котильон танец скорый, веселый, и едва ли они успели хоть словом обмолвиться.

По крайней мере, когда настала очередь самого Кошкина принять ручку Александры Васильевны, он из-за оркестра и голоса ее не сумел бы расслышать, даже если бы она заговорила. Обошлись учтивыми улыбками да поклонами. Улыбалась Соболева все же очень мило – глядя на него чуть робко и снизу вверх большими янтарно-карими глазами. Черные ее кудри, тщательно причесанные в начале вечера, к концу бала все же несколько выбились из прически и теперь подпрыгивали у ее шеи задорными пружинками. Сама Александра Васильевна задорной, увы, вовсе не была, но двигалась легко, грациозно и весьма ловко, что в ее платье, расшитом бриллиантами и явно слишком тяжелом, наверняка было делать непросто.

Когда и котильон подошел к концу, далеко не все гости поспешили разъезжаться. Кто-то потерял счет времени за карточными столами, кто-то сговаривался, чтобы продолжить вечер в куда более веселых заведениях, кто-то, как сестрица Кошкина, все не мог расстаться с подругами – прощаясь, но начиная разговор уже по пятому кругу… Одному Богу известно, когда Варя успела обзавестись подругами на приеме, где почти что никого не знала, но Кошкин, устав испепелять ее взглядами, плюнул и вышел дожидаться на воздух.

Стояла вторая половина мая, однако ночи были еще свежими и не столь душными, как летом – с розовым небом и тускло мерцающими кое-где звездами. И все же Петербург к этому времени года порядочно опустел: все разъехались по дачам из пыльной столицы.

Велев готовить экипаж да не желая мозолить глаза отбывающим, Кошкин перешел улицу и медленно побрел вдоль набережной, где дышалось значительно легче. То и дело он оглядывался, не явилась ли в дверях Варя – и совсем уж не ожидал, что наружу вдруг выйдет сама именинница, Соболева. С непокрытыми кудрями и накидкой поверх невероятного своего платья. Тотчас, как увидела, скорым шагом пошла к нему.

— Вы уезжаете, Степан Егорович? Так скоро? Отчего? Неужто я обидела вас чем-то?

— Бог с вами, чем вы могли меня обидеть?..

Кошкин растерялся и оттого, что с хозяевами бала он, разумеется, уже простился – не меньше четверти часа назад. И все же Соболева решила его догнать?

— Просто я подумала… - смутилась она, - вы мне и двух слов не сказали за вечер… а прямо сейчас подают шампанское снова, и моя тетушка так хотела послушать, как Варя поет арию Маргариты с жемчугом из «Фауста»… Быть может, задержитесь?

— Прошу простить, Варя, боюсь, слишком устала… - заученно-вежливо начал Кошкин – но, глядя в эти огромные и искренние глаза, понял, что не может лгать. Более того, сам почувствовал себя неловко и принялся оправдываться: – да нет, Варя еще и на трех балах подряд не отказалась бы сплясать, а позже не упустила бы случая и исполнить арию Маргариты… а вот я, признаться, устал.

Соболева вдумчиво кивнула. Уже не спешила звать его обратно, а отвела взгляд и, глядя куда-то за реку, вздохнула неимоверно тяжко. Призналась:

— Понимаю вас. Я и сама устала. Тетушка говорит, коли устала, то рядом сядь, отдохни, но я не от танцев устала… мне все мерещится, Степан Егорович, что придет кто, да и объявит во всеуслышанье, что все это большая ошибка. И завещание матушкино, и наследство, и бал, и это глупое платье… А после все станут указывать пальцем да смеяться, что я, дурочка наивная, поверила. Я каждый день в этом страхе живу, оттого и устала. Не знаю, пройдет ли это хоть когда-то. Как думаете, пройдет?

— Вот уж не знаю…

Кошкин немало удивлен был, что вот такие мысли кроются в голове этой дамы в неимоверно дорогом платье. А впрочем, что здесь удивительного? Невольно признался в ответ:

— Лгать вам не стану, Александра Васильевна. Меня подобные вашим мысли как десять лет назад беспокоили, так и теперь.

— Вас? Неужто? – до того искренне удивилась Соболева, что Кошкин подумал, не смеется ли она над ним.

Да нет, не смеется: Александра Васильевна всегда серьезна до крайности.

— Теперь реже, - оговорился он, - и тем не менее тоже иной раз жду, что сейчас погонят меня взашей из компании высокородных господ, вроде вашего приема.

— Мой отец из лавочников, а мать – иудейка. Какие же мы высокородные господа? – искренне изумилась Соболева. И с придыханием молвила: - вот вы – иное дело. Офицер и дворянин, в университете учились.

— Мое дворянство хоть и потомственное, но получено за верную службу и не так уж давно, - пожал плечами Кошкин.

Дурочкой он ее назвать не мог, но наивность Соболевой и какое-то совершенно детское восхищение его мнимыми заслугами и удивляло, и умиляло, и даже, пожалуй, смешило.

Но Александра Васильевна продолжала оставаться серьезной:

— Май брат убил бы за потомственное дворянство. И, поверьте, это не фигура речи. А вы совершенно напрасно себя принижаете!

— Кто бы говорил, - улыбнулся ей Кошкин. – Я видел завещание вашей матушки и в законе кое-что смыслю, так что уверяю вас, вы можете быть спокойны.

Но верить ему Соболева не спешила. Отвела взгляд, прикусила губу и заметила вслух:

— Полагаю, вы чувствовали бы себя куда уверенней, если бы женились на девушке из благородно рода.

— Я был бы удивлен, если бы женился на ком бы то ни было, - хмыкнул в ответ Кошкин.

— Не вижу препятствий… Любая девушка на сегодняшнем балу даже просто танцевать с вами была бы рада, не то чтобы стать вашей женой. Неужто вы не замечали? Но вы даже не приглашали никого!

— Вот уж неправда: я танцевал нынче с тремя или четырьмя…

— Вы танцевали с тремя замужними особами и с моей вдовой тетушкой. А всех девиц словно нарочно не замечали. Вероятно, на то есть причины?

— Вероятно, - в тон ей, теперь уж серьезно, ответил Кошкин.

Соболева тотчас примолкла.

Разговор грозил коснуться темы, которой Кошкин совершенно не желал касаться. А оттого мысленно поторопил Варю и снова оглянулся на двери. Но сестрица, наверное, и правда осталась петь арию Маргариты…

— Вы… все еще любите ту женщину? – и в самом деле спросила Соболева. Испуганно взглянула на него снизу вверх и тотчас поправилась: - простите, я, наверное, говорю о слишком личном? Дело в том, что и гувернантка, и братья, и отец с малолетства мне твердили, что я вовсе не должна задавать вопросов. А теперь все вокруг меня убеждают, будто я могу говорить обо всем, о чем вздумается. Вот я и пытаюсь найти середину, Степан Егорович, о чем можно, а о чем нельзя спрашивать.

Совершенно против воли, но снова ее наивность да искренность заставили Кошкина улыбнуться. Он даже злиться передумал и проклинать все на свете.

— Вам можно спрашивать, о чем пожелаете, - заверил он с поклоном, - тем более что вы нынче именинница. Только уговор: прежде вы ответите на мой вопрос, а после уж я на ваш.

— Хорошо! – не подумав, выпалила Соболева.

А зря.

— Почему вы весь вечер избегали Воробьева? – спросил тогда Кошкин. – Меня упрекаете, а сами танцевали лишь с братом и родней – а больше прятались и бегали от Кирилла Андреевича, словно от чумного.

Соболева покраснела, отвела взгляд, поджала губы.

— Я неважно танцую… не хотела позориться.

— Мне тоже солгать в ответ на ваш вопрос?

— Нет… - она поглядела с мольбою. – Хорошо, я отвечу. Только ему не говорите, прошу… я жалею теперь, что дала Кириллу Андреевичу слово. Ведь он все еще женат. Однако ведет себя совершенно неприемлемо – так, словно его брак уже ничего не значит! Словно я могу запросто ответить на его чувства, принимать его подарки и письма. И не обращать внимания, что все по углам так и шепчутся о его семейных обстоятельствах!

Кошкин, признаться, подобного ответа не ждал. Но попытался заступиться за приятеля:

— Кирилл Андреевич не виноват в тех обстоятельствах, вы ведь понимаете? И он вас любит. Разве для вас это ничего не значит?

— Значит. И я все понимаю. Но кому от этого легче? Считайся я по-прежнему старой девой и бедной приживалкой у брата – все было бы проще… Кому какое дело, что творит сумасшедшая старая дева? Посмеются и забудут. Но моя матушка пожелала, чтобы во главе империи Соболевых теперь стояла я. Пусть лишь на бумаге, но это так, и я ничего не могу с этим поделать! Я вынуждена теперь следить за каждым своим словом, за каждым жестом, чтобы не допустить сплетен и не помешать делам брата… Вы не представляете, какая это ответственность, Степан Егорович! Все эти люди, которых вы назвали высокородными господами, они только и ждут, чтобы я совершила ошибку, чтобы после годами полоскать нашу фамилию в прессе! А нам и так хватило всего после смерти матушки…

И снова Соболева его удивляла и изумляла. Уже не наивностью своей, но причудами богатых, которых ему вовсе не понять никогда. И суждениями этими делалась похожа на своего брата куда больше, чем, вероятно, она думала.

— Так дело лишь в том, что он женат? – спросил Кошкин. - Будь Кирилл Андреевич свободен, вы вели бы себя иначе?

— Если бы да кабы!.. – хмурясь, Александра Васильевна принялась смотреть по ту сторону реки. – Уж чему меня точно научили дома, так это не предаваться мечтам. Я вынуждена исходить из того, что есть сейчас и здесь. А оттого, Степан Егорович, я должна скоро вновь уехать – чтобы не усложнять все еще больше. Тетушке моей от покойного мужа досталось поместье под Москвой – там мы и намерены провести лето. Все уж решено. Я потому и хотела позвать вас в дом, - договорила она и вновь несмело взглянула ему в лицо, - чтобы попрощаться.

— Уезжаете… - повторил Кошкин.

И пока осмысливал, что теперь сказать – как раз явилась Варя. Уже одетая и все еще веселая, звонко окликнула его от крыльца особняка.

— Кирилл Андреевич невыразимо расстроится. Вы уже сказали ему?

— Вы хороший друг, - вместо ответа улыбнулась Соболева. – Приезжайте к нам, как настанет лето. Тетушка будет рада – вы ей понравились.

Кошкин невнятно кивнул и повернулся на второй окрик Вари, готовый уже уйти. Однако Соболева вдруг коснулась его руки и задержала, весьма крепко и ощутимо:

— А как же наш уговор? Вы так и не сказали… – она продолжала робко улыбаться. - Как купеческая дочь, я внимательно отношусь к сделкам и требую исполнения уговора…

Кошкин улыбнулся ей тоже. Наклонился к той ручке, затянутой в перчатку, и поцеловал. Ответил:

— Как представитель закона, советую вам впредь внимательнее относиться к условиям сделок и отдельно оговаривать сроки исполнения. Буду рад навестить вас летом с Кириллом Андреевичем.

С тем и простился, оставив Александру Васильевну в легком замешательстве.