Глава 24. Чашка чая

Глава 24. Чашка чая

Следующий за приемом день был целиком посвящен разъездам и бумажной волоките. Каждый час Кошкин вспоминал о приглашении старшей Юшиной навестить их с Ниной – думал о ней, перебирал в памяти ее жесты, улыбку, взгляды. Размышлял, зачем же она звала, да еще и весьма настойчиво? Уж не признаться ли хотела в чем-то, что поспособствует расследованию? Да нет, едва ли… Мучимой угрызениями совести она уж точно не выглядела. И раскаяния на самодовольном ее лице Кошкин припомнить не мог. А ведь она замешана в сем деле по саму маковку… никто, кроме этой особы, изготовить ядовитый настой не мог.

Но если Юшина не собиралась признаваться и раскаиваться – то что намеревалась сказать или сделать?

Как бы там ни было, в тот день они не увиделись.

Увиделись назавтра – и совершенно не так, как планировали изначально.

Кошкин тогда работал дома и поджидал Воробьева, который уже должен был бы вернуться. Это несколько настораживало, зарождая неясное чувство тревоги. Кошкин знал, что приятель сегодня занят, и все же… после приема Александры Васильевны они говорили немало – да все не о том, о чем стоило бы.

Воробьева все не было, зато ближе к пяти часам после полудня Серафима Никитична доложила, что к нему пришла дама. Не назвалась и лицо прятала под густой вуалью. Кошкин если и удивился, то лишь слегка. Попросил Серафиму принести им чаю в гостиную и, разумеется, поспешил даму принять.

Это была Екатерина Михайловна, собственной персоной.

— Не ждал вас, право… - Кошкин предложил ей устроиться в кресле за столом наискось от себя и поспешил заверить: - я и сам собирался навестить вас вот-вот. У меня скопилось к вам уйма вопросов, а оттого весьма рад, что вы заглянули.

— Я как чувствовала, - лукаво улыбнулась Юшина. – Что же за вопросы? С удовольствием постараюсь на них ответить.

Вуали она не поднимала и даже перчаток не стягивала. Юшина и вовсе была одета в слишком плотное не по погоде платье с длинным рукавом. Лишь когда Серафима Никитична внесла поднос с чайником и чашками, наскоро сервировала стол, разлила чай и ушла, гостья позволила себе несколько расслабиться, показав лицо.

Кошкин отошел, дабы плотнее закрыть дверь за домашней хозяйкой, а после и сам устроился напротив, уже всецело занявшись беседой.

— Вопросы относительно вашего прежнего жениха, в основном. И на этот раз мне хотелось бы услышать правду, Екатерина Михайловна. Мне показалось, вы были не вполне откровенны при нашем разговоре в оранжерее.

— По-вашему, я лгунья? – изумилась Юшина, но вовсе не собиралась злиться.

— Нет, что вы. Скорее вы лишь позволили мне самому заблуждаться относительно доктора Калинина. Ведь вы никогда не думали о женихе дурно – будто это он соблазнил несчастную Дуняшу Морозову? Знаю, что не думали. Я еще тогда уловил заминку в вашей речи, да посчитал, что она связана со стеснительностью. Так вот, мне интересно, зачем вы позволили мне оговорить вашего жениха? Почему не остановили?

Он поднял со стола чашку и чуть пригубил. Напиток заметно горчил.

Юшина наблюдала за ним внимательно, но совершенно бесстрастно. Спорить она не стала:

— Мне и правда было больно говорить все это о Романе тогда, в оранжерее. Он этого не заслужил. Но так было нужно.

Она задумчиво размешала ложечкой собственный чай, но пить не спешила. Рассказывала.

— В день, когда он признался в своих чувствах и попросил моей руки, я была счастлива просто до неприличия. Ей-богу, ни до того, ни после я не ощущала себя лучше. Еще и оттого, что это был последний день обучения в ненавистном Павловском институте. Первые полгода у Мининых, кажется, я еще пребывала в тревоге, мне казалось вот-вот все окончится фарсом. Роман окажется негодяем, а добрые тетушка и дядюшка обернутся первыми моими опекунами. То были ужасные люди, творившие с нами ужасные вещи… я о них и вспоминать теперь не хочу, но в первые полгода у Мининых я все выискивала у новых опекунов их черты. И не находила. И постепенно стала забывать, что такое тревога, страх и необходимость все время быть начеку. Ну а с Романом мне было и того лучше. Как в сказке. И я посмела надеяться, что теперь-то все будет по-другому… покуда не появился Раевский.

Коротко постучав, снова вошла Серафима – принесла корреспонденцию. Отмахнувшись и велев положить на тумбу у двери, Кошкин скорее отослал ее. Зато Юшина, явно опасаясь быть узнанной, подскочила, как ужаленная, и отвернулась. Отошла к окну.

— Вы говорили о Раевском, - напомнил Кошкин, тоже встав и закрыв дверь теперь уж на задвижку. - Ведь генерал – попечитель Павловского института. Разве вы не виделись прежде?

— Виделись, и он с первого дня показался мне отвратительным стариком. Даже не отца ровесником, а дедушки. Слава Богу, пока я училась, он не докучал мне… Однако куда позже, у Мининых, на одном из приемов все-таки он меня заметил. Стал появляться в их доме сперва раз в неделю, потом чаще. Ведь о помолвке с Романом мы не объявляли – то было условие Мининых. Да и сам Роман хотел прежде встать на ноги. А впрочем, и не знаю, удержало бы объявление о помолвке Раевского от решительных действий. Он как на службу начал к нам ходить, едва ли не каждый день. И я уже тогда поняла, что добром это не кончится…

В несколько сметенных чувствах Юшина резко отвернулась от окна, снова села и отпила чай, сразу половину. Разговор давался ей нелегко.

— Вероятно, надо было тогда все и устроить, но я медлила. Я слишком счастлива была, и счастье затмило мой разум! – пылко продолжила она. – Когда тетушка Наталья Алексеевна сказала, что Раевский посмел свататься – это стало громом среди ясного неба. Все же я не думала, что он решится так скоро. Нет, тетушка и дядюшка не принуждали меня к браку – но я имела глупость признаться Раевскому в своей помолвке с Калининым, и этого было достаточно, чтобы разрушить наше счастье. Раевский сперва пригрозил Роману и потребовал оставить от меня – но мой жених, разумеется, отказался. Он всегда был храбр, бесстрашен, полагал, что справится со всем и всеми… Однако и Раевский отступать не намеревался. Он имел достаточно власти, чтобы просто уволить Романа безо всякой на то причины. Одним росчерком пера отнял у него все шансы сделать карьеру – растоптал все наши мечты и надежды. Тогда-то я и уверилась окончательно, что нужно действовать самой. Так как я умею.

Она вдруг подняла на Кошкина взгляд – до того ледяной, равнодушный и видящий будто насквозь, что ему стало не по себе. Такой взгляд он встречал порой по долгу службы – у женщин, зарубивших топором мужа, или отрезавших голову сопернице в любви. Женщина с таким взглядом ничего не боится и ни перед чем не остановится. И горе тому, кто встанет у нее на пути.

Даже мелькнувшая на ее губах улыбка, теперь уж явно натянутая, замаскировать этот убивающий все живое взгляд не сумела.

— Но моя влюбленность снова сыграла со мной злую шутку, - обманчиво легко призналась Юшина. – Я рассказала о своем плане Роману. О том, что нам надо вместе избавиться от Раевского. И он меня не понял, кончено же… Он привык все делать честно и открыто. Он не прошел через то, через что прошла я: у него не было моего детства, и из него не выбивали всю эту чистоту и благие помыслы с самых ранних лет! Он меня не понял… Он пришел в ужас от моего предложения. А когда уверился, что я говорю всерьез, что уезжать с ним не собираюсь – а уехать я не могла из-за Нины – то он разорвал помолвку. Сказал, что отпускает меня, лишь бы я не натворила глупостей. А после вскорости уехал. Полагаю, он испугался, Степан Егорович. Он всегда знал, что я жестока и опасна, но прежде это будоражило и влекло его ко мне, а теперь вот испугало. Роман не знал, наверное, что женщины готовы на все ради любви и счастья. Готовы, невзирая на любые преграды. Мужчины не таковы: вы слишком рациональны, вы взвешиваете риски. Вы отступите, если посчитаете, что это того не стоит. Вот и вы, Степан Егорович, ведь вы так хотели поговорить со мною – и тоже боялись. Совершенно правильно делали, к слову, что боялись.

Натянутая ее улыбка делалась страшной.

— Так что же… вы хотите меня отравить, как думали отравить Раевского? – дабы сохранить лицо, Кошкин выдавил улыбку. – За что? Ведь я не имел глупости посвататься к вам. К тому же и сестру вашу спас.

— Спасли?! – брови Екатерины Михайловны взлетели вверх. – В самом деле полагаете, что спасли? Вы ведь видели, что эта женщина, Мейер, сделала с Ниной! Вы знали, что она это сделает! И позволили ей! Сами тому поспособствовали даже!

— Я не знал… - против воли стал оправдываться Кошкин. – Ей-богу, не думал, что она зайдет так далеко…

— Да, вы не думали! – перебила Мейер. – Вы ведь всего лишь вели следствие, и Нина вас интересовала, покуда могла что-то рассказать! Что с нею станется дальше, как только вы покинете те проклятые стены, вам было все равно! Теперь вы за это поплатитесь!

Улыбка еще не сошла с ее лица, но губы подрагивали, а ноздри раздувались, выдавая сильнейшее ее напряжение. Юшина вскинула голову, глядя на него холодно и победно. Так, словно чего-то ждала.

Только ничего не происходило.

Когда же Юшина поняла, что все идет не так, как должно было идти по ее мнению, она с досадой опустила глаза на его чайную чашку, опустошенную до самого донца. Потом посмотрела на часы в углу. Потом снова на его лицо.

Ничего не происходило.

Потом она заглянула в свою чашку, тоже пустую…

— Что-то не так, Екатерина Михайловна? – бесстрастно спросил Кошкин. И, кашлянув, сам удивился: - простите, у вас кровь носом пошла…

Юшина тотчас коснулась лица, некрасиво размазав кровь, увидела испачканные пальцы и в голос вскрикнула. В отчаянии потянулась было к его чашке, да ее повело в сторону, и она едва не упала. Кошкин, вскочив с места, ее подхватил и помог сесть снова.

— Вы… вы… подменили чашки? – дрожащим голосом спросила Юшина. Пальцы ее, испачканные в крови, мелко дрожали.

— А в чем дело? Вы что-то подлили мне? Белладонну?

— Не-е-ет… нет, такого как вы белладонной не возьмешь, - она опять улыбнулась, на этот раз нервно и безумно. – Не с первого раза, по крайней мере. Я хотела решить все быстро, и мне на сей раз не обязательно было представлять все несчастьем или болезнью…

— Как вы сделали с вашими опекунами и собирались сделать с Раевским?

Без слов она невнятно кивнула. Подняв на Кошкина совсем уже не ледяные глаза, а какие-то совершенно иные – умиротворенные. Даже будто бы благодарные. Спросила:

— Так я умираю? Вот каково это… Мне всегда было немного интересно, Степан Егорович, что чувствовали те, кому я давала яд – было ли им больно или легко в последний момент…

— Мне жаль, - молвил в ответ Кошкин. – Я могу позвать за доктором, если хотите. Или могу вас выслушать, если вы пожелаете облегчить душу. Ведь вы не из-за Нины дали мне яд. Точнее, не только из-за нее.

— Доктор мне не поможет… И да, не только из-за Нины. Вы слишком близко подобрались к истине. Вы, вероятно, поняли уж все и сами… а я не могла отдать его вам. Он мой. Я должна была сама покончить с ним.

— Вы уже не сможете ни с кем покончить, - покачал головой Кошкин. - А если не расскажете все, что знаете, то он и вовсе уйдет от наказания. До Фенечки Тихомировой вам дела нет, я знаю, но доктор Калинин – другое. Вы ведь желаете наказать его убийцу, не так ли?

Она кивнула. Чуть пошевелилась в кресле и будто даже порозовела лицом.

— Хорошо. Я расскажу вам все. Не с собой же уносить… Все началось с Дуни Морозовой. С этой дурочки. Она носила его дитя, а он, разумеется, не собирался жениться. Она поняла это, в конце концов, и стала искать помощь иного рода. Кто-то надоумил ее, будто я в самом деле колдунья и могу дать снадобье. Она и явилась ко мне. Плакала. Умоляла. Рассказала все об этом подлеце. А я и хотела бы помочь, да я, увы, не ведьма. И средств подобных у меня нет. А после я, видно, отвернулась да и не заметила, как она украла мой пузырек с ядом. С белладонной, приготовленной для Раевского. Он тогда уж посватался ко мне. Роману я сказать не успела, но ягод собрала и сделала настой… знала уже тогда, что понадобится.

— Когда вы заметили, что пузырек пропал?

— Слишком поздно, увы… Не знаю, что именно сделала Дуня. Вероятно, приняла немного настоя, думая, что это ей поможет избавиться от дитя. Слава Богу, рядом оказался Роман. Это он ее спас. Он умница, он и правда был почти что всесильным.

— В документах указано, что Морозову спас второй доктор – Кузин, - припомнил Кошкин.

Екатерина Михайловна решительно покачала головой:

— Сомневаюсь. Едва ли Роман знал, сколь близки отношения его приятеля с воспитанницей института – наверняка не знал. Он бы осудил тогда Кузина… он бы предал все огласке. Но он не знал, и я ему не сказала о ее беременности и о яде – мне не был тогда дела до тех двоих. Однако Роман предполагал нежные чувства Кузина к той девушке. И оттого, должно быть, позволил ему забрать лавры за ее спасение себе. А впрочем, это было уже не важно: вскорости Раевский решил избавиться от соперника, и Романа уволили.

— А флакон? Это ведь тот самый флакон, со змеей?

— Да. Флакон с достаточным, я полагаю, количеством яда остался у Кузина. Моя помолвка была расторгнута, Роман уехал, и я, убитая горем, не придавала этому значения до поры. Но в конце зимы до меня стали доходить слухи, что сперва та самая Дуня погибла внезапной и загадочной смертью, а после еще две девушки. А ведь я прекрасно знала, как выглядит со стороны отравление белладонной: вот и поняла все. Не считайте меня монстром, Степан Егорович: тогда я в первый и единственный раз попробовала поговорить с Кузиным. Пригрозила, что расскажу всем о флаконе с ядом, если он не избавится от него. А в ответ он пригрозил мне сам. Пообещал, что в таком случае Раевский узнает, что я готовила яд для него.

— Вас это испугало? – несколько удивился Кошкин.

— Во власти этого человека была моя сестра. В его власти и во власти Мининых. Минины полагали, что первые мои опекуны погибли случайным образом. Они мне верили и жалели. Считали почти что ангелом. Если бы история с ядом – хотя бы намек на нее – был бы обнародован… думаю, все бы закончилось. Они бы отвернулись и от меня, и от Нины. Да, я испугалась. Сильно испугалась… в порыве даже совершила главную из ошибок. Я написала Роману и обвинила его, будто это он выболтал о моем плане Кузину. Он же ответил, что не говорил о том никому. Поклялся в этом и пообещал, что разберется. Что сделает так, чтобы мне ничего не грозило. Ну а вскорости все и произошло… Вероятно, он приехал в Петербург и тайком влез в лазарет, чтобы найти доказательства – документы о смерти Дуни и флакон с ядом. И думаю, что нашел. За что поплатился жизнью.

— И вы уверены, что Калинина застрелил Кузин?

— У меня нет сомнений! Знаю, это трудно представить: он кажется славным толстяком и добряком. Смешным, робким, милым и глупым. Совершенно безобидным. Но он мастерски умеет притворяться, Степан Егорович. Улыбается вам, восхищается, превозносит и называет вас другом, как было с Романом. А на самом деле – страшно, до кровавых точек в глазах, завидует. И стоит отвернуться – нанесет удар. Я сама убедилась в том, когда пришла поговорить с ним о флаконе. Я совершенно не того ждала от разговора… а он буквально в один миг из глуповатого толстяка обернулся прожженным расчетливым хищником. Который меня – меня! – напугал до дрожи.

— И в тот вечер, когда я застал вас в госпитале, вы пришли, чтобы отравить Кузина? – Кошкин спросил, не особенно сомневаясь, что так оно и было.

Однако Екатерина Михайловна удивленно вздернула и брови покачала головой:

— Нет. Я предполагала, что он без сознания, и не сможет принять яд. В моем ридикюле лежало вязание и спица, смазанная особым составом. Я думала воткнуть ее в место его раны. И никто бы никогда не понял, от чего именно он скончался.

Вот уж точно не понял бы… Кузин тогда едва выжил, и доктора, скорее, удивились, что он оклемался.

— Не верьте этому человеку, Степан Егорович, - слабо говорила Юшина. – Он хороший лжец, настолько хороший, что и сам в свою ложь верит. Полагает, что он, если и не герой, то, по крайней мере, настолько всемогущ, что и героев способен уничтожить…

— Вы думаете, что и Тихомировой он сам дал яд? Зачем? – спросил Кошкин.

— Не знаю… Боже мой, мне плохо, дурно, не могу дышать…

— Я все же позову доктора.

Оставив ее, Кошкин первым делом раскрыл настежь рамы окна, дабы впустить больше воздуха, а после направился к дверям.

— Мне не поможет доктор! – простонала с упреком Юшина.

— Поможет, - возразил Кошкин. Спросил, обернувшись от двери: - вы подтвердите на суде, что Кузин соблазнил девицу Морозову и что не отрицал ваших обвинений в отравлении им воспитанниц института?

— Что?.. вы с ума сошли? Какой суд? Я умираю! Это снадобье действует не мгновенно, но неотвратимо – самое большее через четверть часа!

Она мученически сглотнула, касаясь собственной шеи, но после, будто прислушавшись к себе, вдруг затихла. Лицо ее расслабилось, и она ровнее села в кресле. Вновь поглядела на часы.

С момента, как она выпила свой чай, прошел уже почти час.

— Вы не умираете, - подтвердил Кошкин ее догадку. – Просто вы тоже настолько хорошая лгунья, что верите в собственную ложь и нелепые убеждения. Я не прикасался к вашей чашке. Точнее, заменил лишь свою: выпил самый обыкновенный чай, заваренные моей домашней хозяйкой, а тот, в который вы подлили нечто, оставил вот здесь…

На тумбе возле двери, скрываясь за стопкой с корреспонденцией, стояла та самая чашка с ядовитым содержимым. Кошкин провернул это вместе с умницей Серафимой, покуда закрывал за ней дверь во второй раз.

Визита Юшиной он сегодня ждал, и в цели его, увы, не ошибся.

Серафима Никитична успела привести и доктора – на всякий такой случай. Врач, оглядев хмурую теперь Юшину, пощупав ее пульс и вызнав, что кровь из носу, бывало, шла у нее и раньше, в моменты сильного нервного напряжения, порекомендовал ей больше отдыхать и поехать нынешним летом в Крым. А после раскланялся и оставил их наедине.

— Простите, что обманул, - сказал Кошкин, закрывая за ним дверь.

Екатерина Михайловна в ответ извиняться, что хотела его отравить, не стала. Она была теперь мрачна, молчалива и задумчива.

— Когда этот напиток исследуют, - Кошкин кивнул на чашку, - то, несомненно, обнаружат в ней яд. И, если вас и не обвинят в попытке убийства представителя закона, то в любом случае произойдет то, чего вы так боялись. Все истории ваших отравлений выйдут наружу. Клянусь, о них узнают и Раевский, и Минины. Это случится, если вы не выступите на суде и не дадите показания против Кузина.

— Разве я могу дать показания – даже если б хотела? – чуть слышно молвила Юшина. – Мне ведь придется сказать, что это я готовила яд, чтобы убить Раевского. Придется объяснить, кто меня этому научил, и на ком я опробовала белладонну в юности. Словом, признаться в отравлении своих опекунов.

— Сколько вам было лет на момент их кончины? Четырнадцать? Пятнадцать?

— Почти пятнадцать. Я училась в Павловском институте, но меня отпускали погостить иногда, и тогда каждый раз за обедом я подливала им в тарелки настой. Понемногу. Мне страшно было видеть, что Нина растет в этом аду. Я знала, что после их смерти сестра, как и я, отправится в институт, но все же институт лучше, чем они.

— Вы защищали сестру и сами были ребенком. К тому же не можете наверняка утверждать, что стали причиной их смерти. Это может быть и совпадением.

Юшина поглядела на него удивленно:

— Роман то же самое говорил…

— Вы рассказали ему? – в свою очередь, удивился Кошкин.

— Конечно. Еще до того, как стала его невестой. И он понял меня, не стал осуждать.

— Если поняли и он, и я, и ваша сестра – возможно, поймут и другие. И Минины тоже. Наталья Алексеевна добра, и любит вас, как родную. Не держите это в себе. Сами решайте – монстр вы или нет.

Юшина резко поднялась на ноги. Отошла к окну. Она плакала – желала поверить ему, но не могла.

— Вы и правда накажете его? Право, не уверена, что это в ваших силах…

— Я знаю, что это сделал Кузин. Улик у следствия много, но все они косвенные – прямых доказательств нет. Разве что ваши показания – слова о том, что он признался вам, могут сыграть роль. Я, в свою очередь, могу вам пообещать, Екатерина Михайловна, что судебное заседание будет закрытым, да вам и не обязательно рассказывать все. Разумеется, помолвку с Раевским придется расторгнуть – но, думаю, вы и так не хотели быть его женой. Кузин конечно же попытается утянуть вас за собой, сказав, что это был ваш яд. Но ведь вы – цветочница, и выращиваете лекарственные травы. Все знают, что их можно использовать как во вред, так и во благо.