Глава 25. Признание

Глава 25. Признание

События на приеме у Соболевых не давали Кириллу Андреевичу покоя весь следующий день. Он боролся с той тревогой как мог, старался объяснить поведение девушки, которую привык считать невестой, рационально. Отчаянно верил Кошкину, твердившему, что он, Воробьев, мол, плохо разбирается в людях и все понимает не так, как оно есть.

Должно быть, и то, что Сашенька избегала его весь вечер, он тоже понял как-то не так…

И все же, едва выдался свободный час на следующий после приема день, он оделся, насколько смог лучше и приличнее, начисто выбрился, захватил журнал со своей статьею и с посвящением Александре Васильевне. По пути заехал в лавку и купил большой букет алых роз. В лавке имелся также прекрасный и вечнозеленый хвощ в подарочном полосатом горшке… но Кирилл Андреевич буквально на горло наступил себе и здравому смыслу – и велел упаковать все-таки розы.

Отправился в «Пале-рояль», куда после давешнего приема, он знал, уехала Сашенька.

И уже в дверях понял, что ему здесь не рады… Сперва слуга, отправленный доложить о визите, не возвращался неприлично долго. А когда его все-таки пригласили в гостиную, оказалось, что Сашенька там не одна, а в обществе тетки и маленького племянника, которого она не собиралась отпускать с рук, отгораживаясь им, словно щитом.

С ним и заговорила первой именно тетка, пока Саша бледнела, краснела и смотрела куда угодно, но не на Воробьева.

— Что ж весьма рады вам, Кирилл Андреевич, хотя, не стану скрывать, визит ваш несколько неожидан… Позвольте предложить вам сесть. Желаете чаю или кофе?

— Нет-нет, у меня нет времени на чай! – хмуро сообщил Воробьев. – Я пришел по важному делу!

Если Сашенька думала, что наличие в комнате ее родственников не позволит ему говорить, то она плохо его знает! Настроен он был решительно и без окончательного ответа уходить не собирался!

— По какому же вы делу? – изумилась тетушка. – Да вы присаживайтесь же! Должно быть, нелегко держать такой большой букет.

— Цветы для Александры Васильевны. И мне вовсе не тяжело… - он перекинул увесистый, надо сказать, букет на другое плечо и еще зажимал под мышкой толстый научный журнал. – Я пришел сказать вам, Александра Васильевна… Сашенька, что я бесконечно влюблен в вас. Быть может, я неясно давал понять это прежде, но нынче, увидев вас на приеме, я окончательно осознал, насколько вы важны и ценны для меня! Оттого я и прошу вашей взаимности и вашей руки!

Сказав последнее, Воробьев несколько сбился и поспешил оговориться:

— Да, я все еще женат, насколько вам известно… и, наверное, не должен всего этого говорить. Но и молчать я не могу! А потому, Сашенька, я снимаю с вас ваши прошлые обязательства и забуду об обещаниях. Прошу лишь сказать, есть ли у меня шанс – хоть малейший?! И если он есть… будьте уверены, я в лепешку расшибусь, чтобы вам угодить!

В ответ Сашенька лишь пораженно молчала. Зато глядела теперь только на него и во все глаза. Да что там – даже малыш на ее коленях смотрел на него и от избытка чувств сказал, возможно, первую осмысленную фразу:

— Дядя, ку-ку!..

Сашина тетка столь категорична не была, но, придя в себя, высказалась вполне негодующе:

— Ваши слова и впрямь непозволительны, молодой человек! Будучи в законном браке говорить девушке подобное – да вы просто наглец! И положите, в конце концов, ваш букет да сядьте подле!

Почудилось Кириллу Андреевичу или нет, но слова тетушки хоть и были полны гнева, сквозило в них и еще что-то, мало ему понятное. Интерес? По крайней мере, она не прогнала его тотчас, и, наверное, это хороший знак.

Хотя Воробьев смотрел лишь на Сашеньку, и ему было важно только то, что она скажет.

А она молвила, через силу отводя взгляд:

— Тетушка, милая, не могли бы вы оставить нас с Кириллом Андреевичем наедине? И возьмите, пожалуйста, малютку Александра.

Та просьбу выполнила. И даже, выходя за дверь – почудилось ли Воробьеву снова – подбадривающе ему улыбнулась.

Кирилл Андреевич же, едва за нею закрылась дверь, отбросил и цветы, и журнал, и с ходу прильнул к ручке Саши, целуя ее пылко и горячо. Сашенька как будто не возражала, однако, поднимаясь по ручке выше и надеясь поцеловать и губы ее – Воробьев вдруг наткнулся на решительный отказ.

— Не нужно, Кирилл Андреевич… - остановила она его. – Сядьте, нам нужно поговорить.

На сей раз тот подчинился. Но прежде поднял свой журнал, наспех нашел нужную страницу и вручил ей. Глядел в ее глаза с жадным ожиданием – а Сашенька читала посвящение бесстрастно и молча.

Право слово, даже Кошкин читал его с большим воодушевлением…

— Благодарю, это очень мило, - сказала она тихо, закрывая книжицу. – И все же нам нужно поговорить, Кирилл Андреевич… давно было нужно.

Она подняла на него робкий и молящий взгляд.

— Мне стыдно, что я избегала вас на балу, и сегодня всячески откладывала сей разговор… но я всегда была такой трусихой… Ужасной трусихой! Просите меня за это. У меня и сейчас зуб на зуб не попадает от страха – но мне так хочется быть иной. Смелой, как вы. И я буду учиться этому, ей-богу! А потому должна сказать, как есть – прямо и без утайки. Я не люблю вас.

— Что?.. Не понимаю… – Воробьеву хотелось верить, что он ослышался.

— Я не люблю вас. Простите. И никогда не любила. Я не должна была давать вам обещаний полгода назад и тем вас обнадеживать. Простите меня, если сможете.

Кирилл Андреевич не знал, что сказать. И нет, он не ослышался, увы.

— Так я опоздал, выходит? Вы встретили другого во время вашего путешествия?

— Нет-нет! – горячо возразила Саша.

— Так что же тогда случилось?! – вспылил Воробьев. Догадался: - вы узнали о той женщине? Вам кто-то донес? Так знайте, что это была нелепая провокация! Если и имелся с моей стороны какой-то интерес, то лишь самый поверхностный, а сердцем и разумом я всегда принадлежал вам одной!

А вот теперь Саша не знала, что сказать. Испуганный ее взгляд сменился на удивленный, и она совершенно искренне спросила:

— О какой женщине вы говорите? А впрочем, это не важно… - она тряхнула кудрями. – Нет, ничего подобного мне не доносили, и слава Богу. Послушайте, Кирилл Андреевич, сядьте и послушайте. Вы бесконечно дороги мне. Вы – первый человек, первый мужчина, который проявил ко мне какой-то интерес, и я так восхищена была этим, что приняла свои теплые и дружеские чувства к вам за любовь. Право, я всегда такой была. Влюбчивой, как ребенок. Стоит кому-то сказать мне доброе слово, подать руку или хоть спросить о моем настроении – я уже воображала Бог знает что. А тут вы… вы ухаживали за мной почти что по-настоящему. Подарили мне тот прекрасный фикус и говорили все те слова. Ну как я могла устоять? Я и решила тогда, что влюблена, и что это навсегда.

— Так, наверняка вы и были влюблены… - с куда меньшим воодушевлением, но все еще с надеждой предположил Воробьев. – Просто вы успели забыть меня. А ведь я могу ухаживать куда лучше! Я прочту, как это делается! Смотрите, я даже цветы вам купил – на сей раз настоящие розы, а не фикус! Степан Егорович сказал, вы любите розы…

— Розы прекрасны, - Саша все-таки улыбнулась. – И посвящение ваше в журнале – прекрасно. Но за эти полгода я поняла, что мои чувства к вам – это совершенно точно не любовь. Простите… А впрочем, ведь и у вас ко мне вовсе не любовь. Тем более, если вы говорите, есть некая другая женщина… разумом вы, может, и были со мною, но не сердцем.

Она замолчала. Смотрела теперь куда смелее и даже улыбалась тихой свей полуулыбкой.

— Так что же… это все? – рассеянно спросил Воробьев, еще ожидая, что, может, она даст хоть толику надежды.

Хотя он уж был и не уверен, что по-прежнему считает эту женщину своим возвышенным идеалом и мерилом для всех прочих особ женского пола. После всего, что она наговорила!

Он даже думал, что Габи, будь посвящение в журнале написано ей, растаяла бы и мигом простил б ему все мнимые прегрешения! Да что там, даже Степан Егорович практически растаял! А эта? Жестокое, каменное сердце!

— Мы с вами, Кирилл Андреевич, были нужны друг другу полгода назад, - продолжала Соболева, не понимая, что делает лишь хуже. – Когда вы были растеряны и одиноки, едва расставшись с женой, а я… мне до того хотелось почувствовать себя важной и нужной, почувствовать себя любимой – хотя бы и лишь в своих иллюзиях, хотелось иметь семью и стать матерью для вашей чудесной девочки… что, право, я пренебрегла здравым смыслом. Нам следовало тогда же все и закончить – а не давать друг другу обещаний, которые не сможем сдержать.

Вот как, значит…

Сжав челюсти и уже не глядя на нее, Кирилл Андреевич теперь желал лишь закончить сей разговор поскорее.

— Что ж… возьмите хотя бы цветы и журнал.

— За журнал я вас благодарю… а розы, пожалуй, вам лучше подарить другой девушке, которой это будет важно.

Настаивать Воробьев не стал. Пренебрег приличиями и не задержался прощаться с теткой Саши – покинул их номера так скоро, как только смог.

А розы полетели в первую же мусорную урну, попавшуюся ему на глаза.

Кирилл Андреевич был зол чрезвычайно. И на Сашу, в частности, и на всех женщин вообще! И на Кошкина тоже злился – за то, что он оказался прав! Конечно же, Соболева солгала, сказав, будто чувства ее переменились сами по себе, а не из-за другого мужчины! Кошкин предупреждал его об этом! Не раз предупреждал, что тем и кончится! А он верил Сашеньке, верил ее словам и обещаниям! Верил, что она не такая, как прочие!..

А впрочем, она не обязательно встретила того мужчину именно в путешествии…

Воробьев помнил треклятый прием, самое его окончание! Когда Кошкин ушел дожидаться сестру на улицу, а Соболева до того хотела его задержать, что выбежала следом, в чем была. Приняла из рук Воробьева шаль – на плечи накинуть – и даже не увидела, наверное, у кого ее взяла.

А после Кирилл Андреевич из окна наблюдал, как они говорили на набережной. Кошкин смотрел за реку, а она – на него. Во все глаза, не стесняясь. А уж когда он руку у нее поцеловал на прощание – едва ли не разомлела от счастья!

О чем они говорили, интересно?!

Да уж точно не о погоде! Соболева призналась ему в чем-то, наверняка! Не даром Степан Егорович, до того раздававший ему советы по соблазнению девиц и уговорами заставивший на сей прием ехать, - после бала и словом о произошедшем не обмолвился. Будто не было ни приема, ни Соболевой, ни их интимной беседы после!

Расстраивать друга не хотел?

Или раньше времени ссориться с соперником побоялся?!

Нет, так друзья не поступают… до такого даже не всякий враг опустится!

Кирилл Андреевич, глядя невидящим взором, шагал вперед по тротуару и сам не знал, куда идет. Домой, к Кошкину? Ну уж нет. В том доме он и вовсе больше появляться не хотел!

Оглядевшись все-таки и сверившись с часами, Воробьев вдруг осознал, куда ему сейчас всенепременно следует поехать. Он скорее отыскал извозчика и велел направляться в военный госпиталь, что на Фонтанке. Под караулом и неусыпным наблюдением там до сих пор пребывал доктор Кузин, на которого Кошкин желал повесить все мыслимые и немыслимые грехи.

А вот Кирилл Андреевич подумал сейчас, что был бы не против, если б Кошкин ошибся – и Кузин оказался безвинно опороченным им человеком. О, как бы он тогда восторжествовал!

До госпиталя, к счастью, было меньше получаса езды.

* * *

Содержали доктора Кузина, как и распорядился Кошкин, в отдельной палате на втором этаже госпиталя, дверь в которую находилась под неусыпным караулом из двух человек. Немногочисленные гостинцы передавали после тщательной проверки, навещать его запрещалось, ровно, как и самому Кузину не позволялось выйти даже в коридор.

Сперва, покуда Кузин и встать с койки самостоятельно не мог, это было нетрудно, и вопросов со стороны подозреваемого не вызывало. Но теперь, когда Дмитрий Данилович решительно шел на поправку, мог и вставать, и ходить подолгу, и начинал уж спрашивать, отчего его не пускают наружу – следовало что-то отвечать.

Кошкин полагал, что к этому времени соберется достаточно улик, чтобы вынести обвинение Кузину да перевести его в куда менее комфортные условия заточения… однако время шло, Кузин поправлялся, а с уликами у Кошкина по-прежнему было негусто.

Все претензии тем не менее полетели в сторону Воробьева.

— Не понимаю, господин следователь, если я арестован, то так и скажите!

Кузин нервно и весьма бодро расхаживал по комнате из угла в угол, лишь немного прихрамывая да держась за простреленный бок.

— Дайте бумагу, как полагается, в конце концов! – продолжал он, краснея и потея. - Я ведь и не отрицаю, что стрелял в Калинина… в своего друга. Я сделал это лишь из соображений обороны, потому как он выстрелил в меня первым – и все же прощения мне нет… я убил его. Я виноват, я знаю. И все же надеюсь, господин следователь, что на суде учтут, что я только лишь оборонялся! Как мог защищал себя, а прежде всего девушку, что умирала без моей помощи…

Воробьев наблюдал за его ходьбой, сидя на колченогом стуле в углу, и едва смог вставить слово, чтобы поправить:

— Я не следователь, я даже не полицейский, Дмитрий Данилович. Я химик и в некотором роде, пожалуй, ваш коллега.

— О… - только и ответил Кузин.

— А вот господин Кошкин и правда следователь. И он полагает, что вы не только преднамеренно застрелили вашего друга, но и отравили ядовитой настойкой ту девицу, Тихомирову, и даже кого-то еще.

— Но… это абсурд! – вконец растерялся Кузин – или же мастерски притворился. – Зачем мне нарочно убивать Калинина?! Роман был моим другом! Моим лучшим и единственным другом! Да мы и кров с ним делили когда-то!

— Так полагает Кошкин, - пожал плечами Кирилл Андреевич.

— Ну а вы? Вы ведь так не считаете?

Воробьев не знал, что сказать. Обычно весьма уверенный, сейчас он в самом деле сомневался. Этот круглый смешной человечек совсем не был похож на хладнокровного убийцу. Ответа Кузин так и не дождался, продолжил горячо:

— А по поводу бедной Фенечки и вовсе… это какая-то подлая насмешка – обвинять меня в ее намеренном убийстве! Я ведь пытался спасти эту девушку до последнего – пока не рухнул без сознания! Да я едва сам не умер, оттого что пытался спасти ее, а не себя! Я и сейчас… ох…

Он схватился за бок и начал оседать.

Воробьев подскочил и помог дойти до койки. Сноровисто задрал на нем сорочку, желая осмотреть рану. Да и перебинтовать не мешало бы. Звать для этого лечащего врача Воробьев не стал – и сам справится.

Рана заживала весьма неплохо. Находилась ровно на боку, чуть ниже подмышки – в такой досягаемости, что, пожалуй, Кузин мог нанести ее и сам. Это и был главный аргумент Кошкина, будто подозреваемый сам в себя выстрелил, а вовсе не покойный Калинин.

К тому же на коже вокруг раны имели небольшие разрывы, расходящиеся радиально – как бывает, если приставить дуло вплотную. Что тоже говорило в пользу версии Кошкина.

С другой стороны, Кузин ведь и впрямь, рискуя жизнью, пытался спасти девицу Тихомирову. Его нашли подле ее койки, рядом с разбившимся шприцем.

— Нет, я не думаю, что это сделали вы, - решительно покачал головой Воробьев. – Сделали намеренно, я имею в виду. В лазарете был кто-то еще, несомненно. Прятался в докторском кабинете, вероятно, пока вы с Калининым боролись. Этот кто-то и дал Тихомировой яд. И он же после унес револьвер, который полиция так и не нашла.

— А зачем этот кто-то унес револьвер?.. – настороженно уточнил Кузин.

Кирилл Андреевич пожал плечами:

— Возможно, на нем имелась гравировка или иные следы, которые навели бы полицию на его владельца. Вы не помните ничего такого? Вы ведь держали револьвер в руках.

— Нет, не припомню… - покачал головой Кузин. – Мне не до того было, чтоб читать гравировки, уж простите. Однако, знаете, а ведь револьвер и правда был непростой – рукоять весьма необычная, из перламутра!

Воробьев в волнении даже встал на ноги:

— Рукоять из перламутра? Это может быть уликой. Отчего же вы сразу не сказали Степану Егоровичу?!

— Да я, кажется, говорил… видно, Степан Егорович просто значения не придал.

— И весьма зря!

Воробьев теперь сам принялся выхаживать по комнате, размышляя, что же с этой новостью делать. И вдруг въедливо поглядел на Кузина:

— Скажите-ка, Дмитрий Данилович, ведь вы обмолвились однажды, что вам померещилась некая дама, пока вы были без сознания. Но потом вы от своих слов отказались. Так была она или нет? Скажите откровенно! От этого зависит ваша судьба!

Кузин смотрел на него измученно и жалко, держался за бок и едва не плакал. Простонал:

— Я не уверен… но я и впрямь как будто видел кого-то в лазарете. Думаю, что женщину…

— Все-таки женщину, - нахмурился Воробьев. – Скажите, а если, предположим, мы воссоздадим все, как было в ту ночь. Лазарет, вы на полу, приглушенный свет и запах медикаментов. Как вы думаете, вы сможете вспомнить ее лицо?

— Воссоздадим?.. Вы хотите сказать, что отвезете меня в Павловский институт?

Кузин поправил очки, и Кириллу Андреевичу показалось, что в глазах его мелькнуло что-то острое и холодное, собранное – до сих пор ни разу не замеченное. Лишь на миг. А после Кузин в обычной своей манере разволновался и заблеял:

— Право, не знаю, можно попытаться, но… а что господин Кошкин на это скажет?

Вопрос был резонным. Кошкин сей дерзкий план едва ли одобрил бы. По крайней мере, если бы и одобрил, то с большими оговорками. А впрочем, не важно, что там думал и собирался говорить Кошкин: Кирилл Андреевич не был его подчиненным, и вправе все решать самостоятельно!

Он сверился с часами и улыбнулся:

— Господину Кошкину знать обо всем не обязательно. Я верю в вашу невиновность, Дмитрий Данилович, и помогу уехать отсюда.

Сперва Воробьев, о котором нужные лица в госпитале знали, что Кошкин ему полностью доверяет, раздобыл уличную одежду доктора Кузина и принес ему. После, зная, что ровно в пять у караульных пересменка, и что один из них уйдет, Воробьев сумел отвлечь второго. Пользуясь этим, Дмитрий Данилович весьма ловко выскользнул из палаты и скорым шагом, не оборачиваясь и не мешкая, спустился вниз по служебной лестнице. У ворот госпиталя его уж дожился экипаж Воробьева.

Кошкин, конечно, будет недоволен. Страшно недоволен. Станет повышать голос, наверное. А возможно и выражаться разными непечатными словами – это он запросто.

Но Воробьева таким не испугать! Тем более, если он подаст Кошкину настоящего убийцу со всеми полагающимися доказательствами на блюдце с золотой каемкой!

А еще… Воробьев, конечно, не собирался распространяться об этом сам, но хорошо бы, если б эта ветреная особа, его несостоявшаяся невеста, узнала б о его роли в поимке убийцы. О, как бы она тогда пожалела о своем отказе!

* * *

До Павловского института добрались вскорости и без приключений. Все шло даже слишком гладко, что исподволь вызывало у Кирилла Андреевича некоторое волнение. Тот странный взгляд он заметил у Кузина еще всего один раз, когда экипаж остановился у ворот института. Кузин как будто ждал подвоха.

Признаться, и Воробьев сомневался, что, может, все же стоило поставить Кошкина в известность… Хотя теперь уж поздно было об этом думать.

Также спокойно впустили их и в сам институт: дворник на воротах раскланялся с Кузиным весьма почтительно, и никто им не препятствовал. Лишь в вестибюле здания пришлось задержаться: словно нарочно кого поджидая, на лестничной площадке крутилась барышня, в которой Воробьев смутно узнал Любу Старицкую.

— Господин Воробьев? – узнала и она его и сделала совершенно неуместный книксен. – А что же вы один? Степан Егорович не приедет?

— Не знаю, право… может быть, позже… - невнятно пробормотал Воробьев.

Он собирался уж девицу обойти – да Кузин вдруг, грубо притянув его за рукав, остановил и взволновано, запинаясь, дрожа голосом, зашептал над ухом:

— Это она! Она! Ее я видел! Я узнал походку!

Старицкая, стоя на верхних ступеньках, с деланной наивностью хлопала ресницами. Едва ли она их слышала оттуда – хотя, может, и слышала.

— Вы видели эту девушку в лазарете? Вы уверены? - тихо спросил Воробьев.

— Да-да-да! Ее! Или кого-то очень похожего, в такой же юбке!

Такую юбку, зеленую с белым фартуком, носила каждая воспитанница со старших курсов. И все-таки Воробьев сказал:

— Хорошо, Дмитрий Данилович, ступайте вперед, в лазарет. Я догоню вас минутой позже – приведу Старицкую и ее подруг.

Тот кивнул и поспешил по лестнице выше, нервно оглядываясь то на него, то на Любу.

Кирилл Андреевич же, едва Кузин скрылся из виду, велел:

— Немедля подите к себе и запритесь!

— А что случилось? Дмитрий Данилович разве не должен быть в госпитале? - удивилась Старицкая, - и у нас вот-вот начнется ужин, нельзя запираться…

— Тогда отправляйтесь в столовую и будьте там! И подругам скажите никуда не ходить! - отмахнулся от нее Воробьев.

— Постойте! – опять задержала Старицкая и, быстро спустившись, вынула из кармана фартука конверт и протянула ему. – Вы не могли бы отдать это Степану Егоровичу? Пожалуйста…

— Ну хорошо… - пробормотал Воробьев и даже несколько растерялся.

Но размышлять о девицах и их записках было сейчас некогда.

Подниматься за Кузиным он не стал: широко шагая и переходя на бег, направился из вестибюля по коридору первого этажа. В самый конец, где находился кабинет Мейер. В институте Кирилл Андреевич бывал лишь однажды, но, благо, расположение комнат его они накануне изучали с Кошкиным на план-схеме.

Мейер в кабинете не оказалось, зато боковая дверь, выводящая на служебную лестницу, была распахнута настежь, и туда-то Воробьев бросился, не теряя времени. Перепрыгивая ступеньки, взлетел на этаж выше. Точно над кабинетом начальницы, он знал, располагалась докторская комнатушка, заваленная документами, а следом – лазарет, дверь в который тоже была раскрыта.

И все-таки Кирилл Андреевич опоздал…

Когда, запыхавшись, он вбежал в лазарет, бравый Костенко уже держал Кузина на мушке. Помимо них в лазарете находилось еще двое полицейских и трое понятые, включая начальницу института Мейер.

Кузин же, стоя у печи-«голландки», будучи бледнее стены и подняв над головой руки, непонимающе глядел, то на Костенко, то на прочих, а теперь и на Воробьева.

У ног Дмитрия Даниловича брошенным лежал револьвер на усыпанном пеплом паркете.

— Не понимаю ничего… - горячо и искренне лепетал Кузин. – Вы нарочно с господином Кошкиным это устроили? Искали эти ваши доказательства, чтобы меня, безвинного человека, оклеветать? Я не прикасался к револьверу! Вот вам крест! Вошел – а он на полу лежит. И тут на меня налетел вот этот, - он кивнул на Костенко, - признавайся, говорит, будто револьвер мой! Хоть вы что скажите, Кирилл Андреевич!..

Воробьев был зол да раздосадован, что Костенко его опередил. И все-таки взял себя в руки. С Костенко и остальными поздоровался уважительным кивком, а подойдя к Кузину, велел показать ладони.

Кожа его правой кисти, ровно, как и рукав сюртука, были перепачканы золой из печки.

— Мне нарочно руку выпачкали! – тотчас нашелся Кузин. – Чтобы на меня все свалить!

— У господина Костенко, как и у прочих полицейский, руки чистые, прошу вас заметить, уважаемые понятые, - громко оповестил Кирилл Андреевич. – А вот у господина Кузина – нет. Потому как он только что вынул орудие убийства из тайника, расположенного в кладке печи. Тайник с оставленным в нем револьвером был обнаружен господином Кошкиным несколько дней тому назад – о чем имеется соответствующий протокол. Тайник, предположительно, был сделан либо найден прежним главным врачом института и использовался для личных нужд. После же его смерти о тайнике знали лишь двое его молодых подручных – господин Кузин и покойный ныне доктор Калинин, которого вы, Дмитрий Данилович, хладнокровно застрелили в спину, покуда он набирал в шприц лекарство, дабы спасти Феодосию Тихомирову в ночь на первое мая сего года.

Кузин теперь смотрел из-под бровей, хмуро и снова тем незнакомым взглядом. Никакой беззащитной рассеянности в его глазах не было – только колючая злоба. Столько злобы, что Воробьев невольно отошел на шаг. Но голос его не дрогнул, Кирилл Андреевич ровно продолжал:

— Осознав, что совершили убийство, вы, Кузин, дабы обеспечить алиби и выставить все нападением грабителей, выстрелили себе в бок, рассчитывая нанести легкую рану. После вы спрятали револьвер в тайник и лишь потом стали помогать Тихомировой. Только было уже поздно. Ранили вы себя слишком тяжело и крайне неудачно: успели потерять много крови и лишились чувств прежде, чем сумели спасти девушку. Что лишний раз доказывает, что вы не только друг отвратительный, но и как доктор полностью несостоятельны.

Даже последнее утверждение не взволновало Кузина. Он лишь свысока усмехнулся, окончательно выйдя из образа, и пожал плечами:

— Вы ничего не докажете. Это все лишь ваши предположения: грош им цена на суде. А про револьвер – повторяю, в первый раз вижу!

И снова Воробьев был зол и обескуражен: этот человек, несомненно, виновен – но он отчего-то не спешил признаваться во всем и рассказывать о причинах преступления и подробностях… А причин тех, ровно как и подробностей, Воробьев и в самом деле не знал.

— Надо бы это… - подошел к нему Костенко, - Степана Егоровича дождаться. Да он ведь и велел настрого – без него не начинать. Таков ведь был план?

* * *

Удивительно, но повышать голоса и сыпать ругательствами Кошкин не стал, хоть имел на то полное право. Согласно их плану, разработанному и выученному вчерашним днем, Воробьеву следовало лишь повидаться с Кузиным да успокоить его по поводу заточения в госпитале. Сказать, что это, мол, для его же, Кузина, безопасности.

Везти Кузина в институт, разумеется, они тоже собирались, для чего возле лазарета и оставили засаду во главе с Костенко. Только привезти Кузина должен был сам Кошкин – несколькими часами позже.

— Это, разумеется, если мой план относительно девицы Юшиной удастся, и я буду все еще жив… - мрачно пошутил тогда Степан Егорович.

Радовался ли Кошкин, что жив, или по каким-то иным причинам, но он лишь один раз зыркнул на Воробьева недобро, а по поводу его самодеятельности ничего не сказал. Велел отвести к Кузину, запертому теперь в допросной комнате здания Департамента полиции на Фонтанке.

Костенко, отличившийся успешным задержанием с поличным, гордо прошествовал в допросную следом. Вошел и Воробьев, но предпочел тихо встать у стенки и пока что не злить Степана Егоровича.

Кошкин же, первое, что сделал, это выставил перед Кузиным пузатый флакон со змейкой. Спросил:

— Это ваше?

— Нет, - не моргнув глазом, солгал Кузин. Но потом откинулся на стуле, подумал немного и добавил: - однако мне известно, кому он принадлежит. Юшиной Екатерине Михайловне. Уж не знаю, где она взяла отраву, но бедняжка Дуняша Морозова по ошибке отпила из флакона и едва не погибла. Дуняша мне сама сказала после того, как я спас ее, сделав укол.

Кошкин его ответу как будто удивился:

— Разве вы спасли Морозову? Я полагал, что это сделал ваш коллега, доктор Калинин…

— Нет-нет! – пылко возразил Кузин. – О том имеются записи, и мне даже дали наградную бумагу! Дуняшу спас я!

— Не думаю. Калинин позволил вам присвоить лавры – но спасли ее не вы. И если бы Калинин знал, что Морозова приняла яд вовсе не по ошибке, а чтобы избавиться от вашего ребенка, он бы поступил иначе. Согласны? И… у полиции ведь есть возможность поднять останки Морозовой и зафиксировать факт ее беременности. Который вы, к слову, не отразили в документах о вскрытии. Морозова покончила с собой всего полгода назад – судебные медики, несомненно, смогут выяснить все, что необходимо для суда над вами.

— Какие глупости… обвинять меня… делайте, что хотите с останками бедной Дуняши, но она не была беременна! Мне скрывать нечего!

Говорил он запальчиво, но по тому, как скользнул вопросительным взглядом по лицу Воробьева, а следом и Костенко – было очевидно. Волнуется. И ему есть что скрывать.

— Хорошо, - Кошкин бесстрастно сделал пометку в записях. – Так и поступим. Полагаю, это будет третье по важности доказательство вашей вины.

— Первое – наверное, револьвер, - свысока хмыкнул Кузин и не удержался от вопроса: – ну а второе?

— Второе – показания уже упомянутой вами Екатерины Михайловны Юшиной. Она утверждает, что после истории с Морозовой, флакон с ядом остался у вас. Что вы знали о губительных свойствах настойки и тем не менее сознательно подливали ее девушкам, воспитанницам Павловского института. Вы сами сказали об этом Юшиной. И она согласилась дать показания в суде.

— И вы верите этой особе?! – задохнулся от возмущения Кузин. – Да ведь она хотела отравить тем ядом Раевского! Попечителя института! Своего нынешнего жениха! И меня она тоже хотела отравить, чтобы я ее не выдал! Мы оба с Раевским, считайте, пострадали от этой сумасшедшей женщины! Знаете, что… нужно непременно сообщить Раевскому обо всем! Мы должны поехать к нему! Промедление смерти подобно!

Кузин уж, было, поднялся с места, дабы бежать к Раевскому, но вовремя подоспевший Костенко надавил тому на плечо, заставив сесть и успокоиться. Кузин затих.

— Возможно, Екатерина Михайловна и хотела кого-то отравить… - невозмутимо пожав плечами, ответил Кошкин. – А возможно, лишь желала придать блеск глазам с помощью белладонны, как это делают некоторые девицы. Кто этих женщин разберет? Как бы там ни было, Раевский жив и здоров. И вы живы. А три воспитанницы Павловского института, и Феодосия Тихомирова в их числе, - нет. Потому как вы дали им яд.

— У вас нет доказательств…

— Есть. И уже четвертая улика против вас – пирожное, которое вы отобрали у девочек с младших курсов. В пирожное вы добавили яд и дали его Тихомировой. И, будьте уверены, девочки вас опознают.

— Они дети. Им никто не поверит! - заявил Кузин, но нервничал, уже не пытаясь это скрыть.

— Поверят. Да, это все доказательства косвенные, они не указывают на вас прямо. Но их много, и все говорят о вашей вине. А кроме того, не забывайте, что у нас есть револьвер из тайника в печи – в вашем лазарете. Лишь вы могли его положить туда – и это ясно каждому. Все кончено, Дмитрий Данилович. Едва ли вас казнят, но наверняка отправят на каторгу, скорее всего пожизненно. Разница лишь в том, будут ли вас там считать доктором – человеком грамотным, ученым и способным помочь, спасти чью-то жизнь. Или же встретят как злостного и сумасшедшего убийцу, опасного даже для тюрьмы. Это зависит от того, как все подать на суде. А потому мне нужно знать, для чего вы отравили девицу Тихомирову и остальных? Забавы ради?

Кузин слушал его хмуро. Зло. Воробьев даже отметил, что Костенко начеку – может, ждал, будто Кузин бросится на Кошкина или что-то вроде того.

Судя по виду допрашиваемого, он был к тому близок…

Но здравый смысл все же взял верх. В очередной раз обведя их троих тяжелым взглядом, Кузин поморщился и нехотя выдавил из себя:

— Нет. Какие уж тут забавы… я сожалею. Они не должны были умереть. Никто – ни Калинин, ни девушки. И я настаиваю, что это все она виновата. Во всем.

— Юшина?

— Да, она. – Кузин хмыкнул и прищурился: - вы не догадались спросить, отчего Екатерина Михайловна вдруг согласилась выйти за Раевского? Ее ведь никто не принуждал. Но она согласилась. С уговором – что Раевский вернет Калинину его должность, и теперь уж меня выгонит прочь! Это было незадолго до всей этой истории, в конце апреля. Она еще и наплела, будто я имею на нее виды и оттого могу оклеветать. Подстраховалась, стерва, на случай, если я расскажу Раевскому правду о том, что она собирается его отравить.

— Этот разговор случился после того, как вы пригрозили самой Юшиной?

— Да… она испугалась, видать, и решила от меня избавиться с помощью Раевского. Мне о том, одна из девиц подсказала, Сизова. Подслушала, как Раевский обсуждает с Мейер мое увольнение, словно это дело решенное… Это несправедливо! Я лишь хотел защитить себя! Сохранить свою должность, карьеру!.. У меня ведь нет ни смазливой физиономии, ни богатых покровителей, ни влиятельного папеньки!

— Как у Феодосии Тихомировой… - сам догадался Кошкин. – Вы рассчитывали дать девице Тихомировой яд, чтобы потом геройски ее спасти и тем заслужить покровительство ее отца-генерала?

— Да… - нехотя признал Кузин. – Думайте, что хотите, но это Юшина виновата, что все вышло так, как вышло! Если б она не написала Калинину и не надоумила его копаться в том, в чем не следовало бы – он тоже был бы сейчас жив! И Тихомирова была бы жива… Калинин оказался там в самый неподходящий момент. Я спешил в лазарет, ждал, что вот-вот подруги приведут Фенечку – а там он. Нашел этот чертов флакон! Стал задавать вопросы, вспомнил о Морозовой. Он все понял… Слава Богу, мне удалось уговорить его спрятаться, когда пришли девушки… ну а после он сам бросил ей помогать Фенечке. Я не имел права упустить шанс, поймите! Стой он лицом ко мне и не будь занят ею – я бы с ним никогда не справился… а потому я выстрелил в него.

— Куда?

— В спину.

— Револьвер был ваш?

— Мой… я держал его на всякий случай в своем кабинете. Я уж и забыл о нем… а Калинин нашел. Оставил его в стороне – он не боялся меня. И не думал, что я осмелюсь. Роман никогда не принимал меня всерьез.

Кирилл Андреевич подумал, что был прав тогда, увидев сорочку Калинина: первый выстрел действительно был в спину. Однако Воробьев догадался воздержаться от замечания.

Кошкин продолжал:

— По поводу Тихомировой я вас понял. А что остальные девушки? У них не было влиятельных отцов, те двое и вовсе сироты.

— Их было не двое, а куда больше… тем, кому я давал яд. Но остальных я спас!

Невероятно, но в голосе Кузина даже мелькнула гордость.

— Зачем вы вовсе давали им яд? – спросил Кошкин.

И с ответом Кузин на сей раз долго тянул.

— Вам никогда меня не понять! – в отчаянии высказался он все же. – Такому как вы – не понять…

И, обведя мутным взглядом их троих, остановился именно на Воробьеве. Хмыкнул:

— А вот вы, Кирилл Андреевич, может, и поймете. Вам-то, небось, известно, каково это – быть вторым номером, вечным шутом гороховым. Быть тем, тем, кто вечно таскается за приятелем, которого действительно приглашают и хотят видеть. Им, нашим приятелям, всегда достаются лучшие отметки, лучшие места на службе, лучшие женщины – такие, о которых мы с вами и мечтать не смеем. А приятели их еще и отвергают – оттого, что умудряются найти в них некие изъяны. Единственный раз за всю свою жизнь я оказался на месте Калинина – когда он спас Морозову и сказал, будто это моя заслуга! Меня тогда наградили, бумагу дали… о, как они все тогда смотрели на меня! Мне до самой смерти – и на каторге, и на виселице не забыть тех взглядов! Восторженных! Влюбленных! Словно я божество какое! И… словом, я не смог побороть соблазн увидеть эти взгляды еще раз. Ведь это несложно – их заполучить… Девушка принимала немного яда – я добавлял отраву ей в воду или в сладости. Потом она уходила, а вскорости начинался приступ. И я один знал, как действовать. Запомнил, как все делал Калинин. И когда девица снова начинала дышать – я вновь и вновь ловил на себе эти восхищенные взгляды…

— Если все было несложно, то почему те две девушки все же умерли?

Кузин пожал плечами, будто бы искренне этого не понимая:

— Видимо, я ошибся. Неправильно рассчитал дозу. Я ведь все-таки не Господь Бог.

— Да уж, не Господ Бог, - не удержался от комментария Воробьев. - Да вы даже и не доктор.