Глава 7

Грог всегда был сукой. Скользким, изворотливым ублюдком, который умел ходить по лезвию, смеяться в лицо тем, кто мог разорвать его одним движением. Он раздражал, провоцировал, нарывался, но никогда прежде не переходил черту. До этой ночи.

Архан чувствует неладное сразу, еще до того, как ему кто-то сообщает. Что-то меняется в воздухе, что-то липкое, отвратительное оседает на языке, когда он входит в крепость. Город смотрит на него по-другому. Воины отводят глаза, слуги замирают, словно тени, никто не спешит заговорить первым. Он не слышит ее дыхания, не ощущает ее присутствия. Ненависть, что всегда висела в воздухе, исчезла.

Она пропала.

Он останавливается в зале, оглядываясь. Все на месте. Факелы горят, огонь дрожит в каменных светильниках, стены стоят, потолок не рухнул. Все то же самое. Но ее нет.

Он медленно поднимает руку, проводит пальцами по мехам, на которых она спала. Прохладные. Пустые. Никаких следов. Как будто ее никогда здесь и не было.

Но она была.

Только не сейчас.

Сейчас ее нет.

Кто-то взял его добычу.

Архан медленно разворачивается.

— Где она?

Тишина.

Воздух звенит от напряжения. Никто не говорит. Даже те, кто вечно не мог держать рот на замке, кто сплетничал, подначивал, провоцировал, — молчат.

Тяжелый, глухой звук разрезает воздух — Архан бьет кулаком по столу. Дерево трескается, один из кубков с вином опрокидывается, густая темная жидкость растекается по камню.

— Я задал вопрос.

Молчание.

Только один из воинов бросает короткий взгляд в сторону лестницы, что ведет вниз, в темные коридоры крепости.

Архан идет туда, шаги гулко отдаются от стен, пальцы все еще сжаты в кулаки. Он знает, кто виноват.

Грог не скрывается. Не бежит.

Он ждет его.

Как всегда — сутулый, расслабленный, с этой вечной ухмылкой, в которой скользит что-то темное, подлое. Как будто он только что провернул отличную сделку, обменяв что-то бесполезное на нечто гораздо ценнее.

— Где она?

Архан произносит слова медленно, смакуя каждую букву, чувствуя, как от них сгущается воздух.

Грог улыбается шире, обнажая острые зубы.

— Скоро будет поздно, брат короля.

Архан двигается раньше, чем успевает подумать. В одно мгновение он сжимает его горло, вдавливает в камень, слышит глухой треск позвонков, но демон-шут только усмехается.

— Зато теперь ты останешься жив.

Хриплый смех. Жесткий, рваный.

- Без нее я мертв, демон, а ты идиот. Я вернусь, и твоя смерть будет страшной!

Архан хочет убить его.

Не просто ударить, не сломать кости, не приглушить болью, а разорвать глотку, вырвать чертов язык и смотреть, как он захлебывается собственной кровью.

Но не сейчас.

Сначала он заберет ее.

Архан не убивает его.

Пока нет.

Он смотрит в эти насмешливые, пустые глаза и видит в них только одно — уверенность. Уверенность в том, что он ничего не сделает. Что не раздавит его череп о каменную стену. Что не вырвет его паршивую душу из тела.

Потому что сейчас важнее она.

Архан резко разжимает пальцы, бросает Грога на пол. Тот сползает вниз, откашливаясь, но даже не пытается отстраниться дальше. Только усмехается, медленно потирая шею.

— Ты становишься предсказуем, Архан.

Архан бьет.

Не убивает.

Но бьет так, что кость трещит под кулаком.

Грог откидывается назад, сжимая лицо в ладони, и теперь улыбается иначе — криво, с темной тенью ненависти в глазах.

— Скажи мне, где она, пока я не размозжил тебе голову.

Голос Архана — низкий, глухой, он сам себя едва узнает. В груди что-то кипит, обжигает, разрывает ребра изнутри. Впервые за долгое время он не может сдержаться. Он злится. Нет, хуже. Он бесится.

Грог вытирает губы тыльной стороной ладони, оставляя на них темный след, и хрипло усмехается.

— Слишком поздно, воевода.

Архан не думает. Он хватает его за ворот, дергает, снова впечатывает в камень.

— Где. Она.

— Сейчас? — голос шута немного сиплый, но насмешливый. — В руках тех, кто знает, как использовать ее силу.

Ее силу.

Ее кровь.

Все встает на свои места.

Архан вспоминает, что значит видеть красное.

Он отбрасывает Грога в сторону, разворачивается, шагает к выходу. Он не слышит, что тот говорит ему в спину, не ловит очередной подкол, не тратит ни секунды на то, чтобы разбираться с ним сейчас.

Сначала он найдет ее.

А потом город утонет в крови.

***

Они приходят в темноте. Быстро, бесшумно, как тени, как хищники, у которых уже есть план, и в этом плане мне нет места, кроме как растянутой на жертвенном камне.

Я чувствую их раньше, чем вижу. Холод по коже, вязкое, липкое напряжение в воздухе, будто пространство само предупреждает — беги, спасайся, умри сейчас, пока они не взяли тебя.

Но я не успеваю.

Меня хватают.

Руки сжимают так, что боль врезается в кости. Я выдыхаю — не кричу, пою. Голос рвется, как раскаленный металл, он должен был их убить, он должен был разорвать их изнутри, но…

Ничего.

Звук не уходит дальше собственного тела, захлебнувшись, умерев в собственном ритме.

Магия не работает.

Я пытаюсь снова, но цепи, что уже захлопываются на запястьях, тянут меня вниз. Металл тяжелый, заколдованный, проклятый. Сила дрожит внутри, но не выходит наружу, как будто ее закопали заживо, утопили в гнили, задушили, пока я ничего не успела сделать.

Я не знаю, куда меня ведут.

Но я знаю, зачем.

Они тянут меня вглубь, под землю, туда, где воздух уже пахнет кровью. Я слышу ее — свежую, теплую, густую, разлитую по камню, собранную в чаши. Мне не нужно видеть, чтобы понять: они делают это не в первый раз.

Я пытаюсь вырваться, но это даже не воины. Это хуже.

Колдуны. Маги крови. Те, кто знает, как обходить Мору. Те, кто знает, как превращать ее в ресурс.

Грубые пальцы хватают меня за волосы, тянут голову назад. Я чувствую холодное лезвие у кожи, режущее легко, по живому.

Они собирают мою кровь.

Каждую каплю.

Густая, алая, она течет медленно, падая в чаши, смешиваясь с ритуальными травами, с чем-то еще, что уже отравляет воздух, впиваясь в легкие, разъедая их изнутри.

Я не просто пленница.

Я ингредиент.

— Ты думала, что чудовище — он?

Голос скользкий, мерзкий, он капает в уши, как яд.

— Он хотя бы хочет тебя. — Хохот, чужие пальцы тянут меня еще сильнее. — А мы — хотим только твою кровь.

Что-то внутри обрывается.

Я понимаю, что меня убьют.

Но даже не сразу.

Меня будут доить, как скотину.

Резать.

Капля за каплей.

Глоток за глотком.

Пока мое сердце не остановится.

***

Он не зовет армию, не собирает советников, не просчитывает шаги. Он просто берет оружие. Ремни затянуты до хруста, металл тяжело ложится на плечи, прохладой впивается в спину, но это не важно. Важно только то, что его шаги гулко раздаются в каменных коридорах, а воздух, кажется, становится плотнее, тягучее, наполняясь невыраженной угрозой.

Город чувствует его ярость.

Она пропитала каждый камень, затекла в проулки, осела в повисших над Варх’Захром облаках. Все живое замерло, следя за его движением, будто он уже превратился в нечто большее, чем орк. В нечто, что нельзя остановить.

Взгляды цепляются за него, глаза блестят в полутьме переулков, воины у таверн отворачиваются, делая вид, что не замечают, но даже у самых тупых из них спины покрываются холодным потом. Они знают. Все знают.

Архан идет забирать то, что принадлежит ему.

И тот, кто встанет на его пути, будет разорван.

Ворота подземного храма растут перед ним, громоздкие, угловатые, исписанные древними рунами. Охрана его видит, охрана понимает, кто пришел, охрана не делает ни шага, когда он приближается. Они не говорят, не преграждают путь, не касаются оружия. Они не хотят умирать.

Архан толкает створки, с легкостью, будто это не металл, не камень, не заговоренные чары, а хрупкие двери борделя. Они ударяются о стены с грохотом, и весь чертов храм содрогается, как живой.

Он делает шаг вперед.

И ад начинается.

Первые из них даже не успевают понять, что случилось. Они только ощущают что-то страшное, обжигающее, неправильное, и их тела уже падают, заливая пол алой жижей.

Один взвизгивает, но Архан не слышит слов. Не слышит ничего, кроме собственного дыхания, собственной крови, гремящей в ушах, сжимающей в горле одно имя.

Катрин.

Пламя магии выстреливает в него, но он не горит. Эти ублюдки не знают, с кем связались, не понимают, что в нем самого достаточно проклятий, чтобы затмить их жалкие ритуалы. Он вырывается из потока огня, сметая его, как ветер, и уже в следующий миг топор вспарывает чью-то грудь.

Трое набрасываются разом.

Первого он глушит ударом лба. Второй пытается бежать, но Архан разворачивает его за шею, обламывая позвонки так легко, будто ломает хлеб. Третьего он отбрасывает в колонну, и кости трещат, ломаются, крошатся, будто у гнилого старика.

Запах крови становится нестерпимым.

И он наслаждается.

Не потому что должен.

Потому что может.

Весь зал залит кровью. Темные лужи растекаются по каменному полу, стекая в трещины, забивая выбитые руны, впитываясь в ткани мертвых. Кровь липнет к сапогам, скользит по обнаженной коже, смешивается с запахом гари, пота и гниющей плоти. Воздух пропитан смертью — вязкой, жаркой, неотвратимой.

Кто-то еще хрипит, захлебываясь собственной болью, но не надолго. Архан не оставляет свидетелей. Еще один удар — тупой хруст ломаемой кости, еще один вдох — и тишина.

Он стоит среди всего этого. Тяжелый, испачканный, темный, как сама смерть. Запах чужой крови въелся в кожу, пропитал одежду, теперь уже невозможно отличить ткань от плоти, кровь от металла. Ему все равно.

Но не ей.

Она смотрит.

Глаза распахнуты, губы приоткрыты, дыхание — тяжелое, прерывистое, будто легкие не могут справиться с густым, разложившимся воздухом. Она не двигается, не моргает, не шепчет проклятий, просто смотрит.

На руки, покрытые чужими внутренностями.

На мышцы, вздрагивающие от напряжения.

На лицо, в тени которого прячется не человек.

Не просто орк.

Чудовище.

И когда он медленно поворачивает голову, когда их взгляды встречаются, он видит это в ее глазах.

Страх.

Но не тот, что был раньше.

Этот глубже. Сильнее. Он не от ненависти, не от злости, не от презрения. Это страх перед тем, что она видит впервые.

Перед правдой.

Он знает, что она понимает.

Знает, что она осознает, кем он является на самом деле.

И в этот миг она боится его сильнее, чем всех, кто сковывал ее цепями, кто резал ее кожу, кто ждал, когда ее сердце остановится в ритуальном зале.

Но хуже всего...

Хуже всего он пришел за ней.

Хуже всего он единственный, кто ее спас.

Хуже всего он больше не кажется ей просто врагом.

Хуже всего она теперь знает, что он не отпустит ее.

И хуже всего...

Она не уверена, что хочет, чтобы он отпустил.

***

Последний из них еще жив. Он ползет, оставляя за собой темный, липкий след, хрипло дышит, срываясь на слабый, еле слышный стон. Его тело ломано, изувечено, кровь заливает пол, впитывается в камень, смешивается с магическими рунами, что больше не светятся, не пульсируют силой. Все кончено. Он это знает. Я это знаю.

И он тоже.

Архан стоит рядом, высокий, тяжелый, темный, как сама смерть. Он не спешит добить его, не спешит положить конец этому медленному умиранию, он ждет. Ждет меня.

Я чувствую его взгляд, как тяжесть на своей коже, но не оборачиваюсь. Просто смотрю на того, кто еще дышит. Могу ли я пожалеть его? После того, что они сделали, после того, как их руки рвали мою кожу, собирая мою кровь, после того, как они ждали, что я умру медленно, капля за каплей?

Архан подходит ближе, шаги гулко раздаются в зале. В его руке сверкает кинжал. Он останавливается передо мной и протягивает его.

— Ты хочешь, чтобы он жил?

Голос глухой, низкий, от него звенит воздух, пробирает до костей.

Я не отвечаю. Только смотрю. Долго. Глубоко. Не на кинжал, не на умирающего, на него.

Он смотрит в ответ.

А потом роняет оружие к моим ногам.

Я слышу, как оно звенит по камню, слышу, как срывается дыхание раненого, но не двигаюсь. Не наклоняюсь. Не беру его.

Ему не нужно больше моего ответа.

Архан уже все понял.

В следующую секунду он делает шаг вперед, и его топор опускается в череп последнего заговорщика.

Глухой удар, треск костей, багровый всплеск, и все заканчивается.

Тишина.

Я не дышу. Или мне только кажется, что я не дышу.

Все кончено.

Я свободна.

Но не чувствую этого.

Он медленно поворачивается ко мне, подходит ближе. Слишком близко. Слишком, чтобы я могла не чувствовать запах крови, что теперь исходит от него, запах пепла, стали, чего-то дикого, неподвластного.

Его рука скользит к моему горлу. Не сжимает, но чувствуется, как ошейник, как обещание, как право.

— Ты поняла теперь?

Это не вопрос. Это приказ осознать.

Я поняла.

Он не мой спаситель.

Но он — единственный, кто может меня защитить.

И, может быть…

Он был прав с самого начала.

КОНЕЦ 1 ЧАСТИ