Глава 6

Орки говорят. Всегда говорят. Громко, со смехом, шёпотом, со злобой, с уважением, но никогда — не сидят молча. Варх’Захр кипит слухами, как котёл с кровью. Узкие улочки гудят, рынки дрожат от басовитых голосов, таверны полнятся переговорами, в каждом переулке, в каждом зале, в каждом чёртовом клане теперь только одно слово.

Мора.

Архан чувствует этот гул даже через стены. Он не идёт, он не ищет разговоров, но слышит. Они говорят о нём. О ней. О том, что он сделал.

— Архан привёз себе игрушку? Или оружие?

Вопрос звучит как плевок. Как вызов. Как похоронный звон.

Игрушка?

Они что, думают, что он тащит её за собой ради постельных игр? Думают, что он разорвал её дом, сжёг её родных, посадил на цепь и теперь просто забавляется?

Он чувствует, как бешенство поднимается в груди.

Нет. Не игрушка. Но и не просто оружие.

Он слышит, как кто-то плюётся в пыль: — Мора должна быть у короля, а не у его пса.

Челюсть сводит от напряжения.

— Или, может, он решил оставить её себе?

Смех. Хриплый, грязный, орочий.

Рука сама тянется к топору.

Он мог бы вымести этот рынок, пустить кровь по камням, и никто бы не посмел его осудить. Но он не двигается. Стоит, впитывая их слова, их тонкие, скользкие издёвки, их жажду посмотреть, как он сгорит.

Они ждут.

Ждут, когда он сломается. Когда разожмёт пальцы и отдаст её королю. Когда признает, что она не его.

Но это ложь.

Потому что она его.

Его проклятье.

Его ненависть.

Его смерть.

И, может, он уже давно сгорел.

Весть разносится быстрее, чем холод по горам. Быстрее, чем кровь по камню. Быстрее, чем огонь, который сжигает целые королевства.

Архан привёз Мору. Но не отдал.

Этого достаточно.

Верхние залы Кровавого Дворца всегда полны голосов. Здесь кипит сталь, греется вино, звучат грязные, злобные смехи. Здесь разрывают добычу, делят золото, строят планы. Но в этот вечер воздух глухой. Воины говорят тише, огни факелов дрожат, а в центре зала, на Чёрном Троне, сидит он.

Варграз Чёрнорождённый.

Король, что родился в пламени, чья кожа чёрная, как обсидиановые пики Варх’Захра. Кто первым разорвал орочьи кланы и собрал их в армию вместе с братом Арханом. Кто сломал тысячи, чтобы построить свою империю. Кто посадил своих врагов в камень, а их рёбра превратил в подлокотники трона.

Гигантское тело, покрытое рубцами, черепа, украшающие плечи, массивные кольца на пальцах, от которых пахнет магией и смертью. Глаза – два угольных огня, полных власти.

Он не двигается, но слышит.

Каждую дрожь в голосах.

Каждое слово.

Каждый шёпот, который наполняет город.

— Архан привёз её, но не привёл сюда.

— Ты знаешь, что это значит, король.

— Может, он решил оставить её себе? Ты теперь не в почете у Архана!

Воздух в зале сгустился.

Он не отвечает сразу.

Он просто медленно переводит взгляд.

Два чёрных глаза мерцают, отражая пламя факелов.

На секунду все замирают.

Тишина, от которой ломит виски.

Потому что он слышит.

— Ты слышал?

Шёпот, пропитанный гнилью, как старое мясо, тянется откуда-то сбоку. Один из шаманов, седой, скрюченный, иссохший, смотрит на короля выцветшими глазами, затаив дыхание.

Варграз медленно поворачивает голову.

— Я слышал.

Он сжимает подлокотники трона. Рёбра мёртвых под его пальцами хрустят.

Никто не двигается. Никто не смеет вдохнуть. Ему нужна была её кровь. Оружие для войны. Её плоть, её магия, её сердце должны были стать ключом. Шаманы твердили об этом годами, готовили ритуалы, резали глотки сотням, но всё было не тем. Слишком слабым. Слишком пустым.

Но вот она здесь.

Мора, дитя смерти, живая сила.

И Архан не привёл её.

— Позовите моего брата.

Слова звучат ровно, спокойно. Без угрозы. Без приказа. Но от них холод встаёт в костях.

Теперь весь Варх’Захр знает: либо Архан сам встанет перед троном.

Либо его притащат на коленях. Только все так же знают и самого Архана. Если он изначально не отдал, то уже не отдаст. А значит между братьями начнется война. Многим это было бы на руку.

***

Архан не спешит. Он не бросает её в ноги королю, не выполняет свой долг, не ломает себе шею в слепой покорности. Он ждёт. И никто, блять, никто не понимает, почему.

Весь Варх’Захр гудит, как раненый зверь. В улицах шепчутся, в залах говорят, на аренах хохочут, но за всей этой грязью слышится одно: он не привёл её. Он держит её. Что он задумал? Зачем он тянет? Что он теперь? Мятежник? Предатель? Безумец?

Архан слышит эти слова. Слышит и чувствует взгляды. Голодные. Оценивающие. Они не только о нём. Они о ней.

Катрин это понимает. Она чувствует напряжение, слышит разговоры. Она не жертва. Она ставка. Её не просто хотят. Её хотят заполучить.

Он видел страх в чужих глазах. В сотнях, тысячах, самых стойких, самых гордых, самых безжалостных. Но не в её.

Она спит. В его покоях.

Не в темнице, не в грязи, не на цепи. Не в зале, где её могли бы рвать, ломать, продавать. В его логове. В месте, куда никогда, НИКОГДА, СУКА, никто не входил, кроме него.

Зал пропитан гарью, кожей, воском. Всегда пах им.

Теперь в воздухе её запах.

Он не прикасается к ней.

Но чувствует. Каждый её вздох, каждый поворот головы, каждый чёртов ритм её сердца. Он слышит, как она дышит во сне. Видит, как дрожат её веки, как она вздрагивает, сжимая пальцы на мехе.

Он может взять её прямо сейчас.

Но вместо этого стоит в темноте и не может отвести взгляд.

Его передёргивает от ярости. Его ТРЯСЁТ.

Какого хрена?

Какого. Хрена.

Она должна была быть для брата. Для ритуала. Для крови. Для войны. Она должна была быть ничем.

Но теперь она здесь.

В его зале. В его власти. В его голове. В его, мать ее, сердце!

И он не может выбросить её оттуда.

Я не знаю, зачем жду. Это сводит с ума. Я ненавижу себя за это. За эту дрожь в груди, что не унимается, за эту ледяную злость, что жрёт изнутри. Мне должно быть всё равно. Мне должно быть отвратительно, мерзко, больно, но я жду.

Пальцы сжимаются в мехах, ногти впиваются в ладони, но я не ослабляю хватку. Комната пахнет воском, кожей и чем-то ещё — чем-то чужим, тяжёлым, мужским. Этот запах въелся в стены, в воздух, в меня. От него не сбежать, как не сбежать от этих каменных стен.

Тени ползут по полу, извиваются по стенам, пляшут в углах. Факелы потрескивают, их пламя дрожит, словно боится. Воск капает медленно, вязко, разрывая тишину. И эта тишина — не пустая.

Я знаю, что он придёт. Чувствую.

И он приходит.

Тихо. Как зверь, подкрадывающийся к добыче.

Двери скрипят, будто сами дрожат от напряжения. Глухие, тяжёлые шаги. В воздухе становится меньше кислорода, меньше свободы, меньше меня. Он заполняет всё собой, сминает, давит, расплавляет пространство вокруг одним своим присутствием.

Воздух плотный, горячий, как перед бурей. Его дыхание — густое, рваное, жадное.

Он видит меня.

Стоит. Смотрит.

Я не двигаюсь.

Он пришёл за мной.

— Ты думаешь, что я боюсь тебя? — Я смеюсь ему в лицо, измождённая, загнанная в каменные стены его логова, но не сломленная. Не покорённая. — Ты правда веришь, что мне страшно?

Он молчит. Стоит напротив, огромный, тяжёлый, с этим чёртовым светящимся глазом, который сверлит меня, разрывает, жрёт. Но я не отвожу взгляда.

— Больнее, чем ты, мне сделал уже не будет. Я видела, как сгорает мой дом. Видела, как умирает мой отец. Видела, как сёстры захлёбываются в собственной крови, когда твои воины вскрывали их животы. Ты и сам тогда был там, не так ли? Ты убивал.

Я вижу, как напрягается его челюсть, как пальцы сжимаются в кулаки. Значит, попала.

— Ты резал их? Или просто смотрел? Стоял в стороне и ждал, пока всё закончится, как пёс, что дожидается своей кости?

Он делает шаг вперёд, а я не отступаю.

— Что, Архан? — голос хриплый, но я не останавливаюсь. Не сейчас. — Не привык слышать о себе правду? Не привык, что тебе не молятся, не пресмыкаются, не раздвигают ноги при первом приказе?

Я улыбаюсь, и это самая мерзкая, самая ядовитая улыбка, на какую я только способна.

— Или, может, тебе нравится убивать только слабых? Тех, кто не может дать сдачи? Не удивлюсь, если и в постели ты такой же. Берёшь женщин, которые не смеют сопротивляться. Ты ведь любишь, когда перед тобой ползают, не так ли?

Он взрывается.

Рывок. Грубый, сильный. Я не успеваю дёрнуться, не успеваю увернуться — его пальцы впиваются в моё горло, не душат, нет, но заставляют замолчать.

— Заткнись.

Его голос — это не угроза, это предупреждение.

— Нет, — выдыхаю я, скалясь.

Я вижу, как дёргается его губа, вижу, как жилка на шее вздувается от бешенства. Он бесится.

— Каково это, Архан? — шепчу я, впиваясь ногтями в его запястье. — Каково это — осознавать, что я не боюсь тебя? Что я презираю тебя?

Он не отвечает.

Его тело говорит за него.

Говорит жестоко, грубо.

Говорит без слов.

- Только тронь и я сожгу тебя!

Его огромная рука сжимает моё горло, шипит обжигаясь, но не душит — просто заставляет почувствовать его силу. Я не могу двигаться, не могу вздохнуть. Всё моё тело замерло, мышцы напряжены. Он рычит, смотрит на меня сверху вниз, а затем — щёлк! — застёгивает на моей шее ошейник.

Металл холодный, тяжёлый, он плотно прилегает к коже, лишая меня силы. Теперь я не смогу обжечь его. Теперь я полностью в его власти.

— Ты принадлежишь мне, мора, — он говорит это так, будто ставит клеймо.

Я сжимаю зубы, ненавижу этот ошейник, ненавижу его.

Но когда он срывает с меня одежду, мои соски тут же напрягаются от холода и жара его взгляда. Я не ожидала такой реакции…от собственного тела. Как будто оно живет не в ладу с моей головой. Как будто оно решило, что принадлежит этому монстру.

— Ты хочешь, чтобы я тебя наказал? — его голос низкий, глухой, он ласкает мой слух, как яд.

— Умри, орк, — шиплю я.

Но он лишь ухмыляется.

Его огромные ладони обхватывают мою грудь, сжимают её с силой, но не причиняют боли. Его пальцы ловко находят соски, сдавливают, крутят, тянут. Тёплая волна пробегает по моему телу, и я, чёрт возьми, чувствую, как из меня вырывается короткий прерывистый вздох.

Он замечает. Конечно, замечает.

— Чувствительная, — он насмехается, сдавливая соски сильнее.

Я дёргаюсь, но его другая рука уже скользит вниз, между моих ног. Я стискиваю бёдра, но он их легко раздвигает. Движение грубое, но точное, и вот его пальцы уже находят клитор.

Я вздрагиваю, когда он начинает терзать меня. Круговые движения, то лёгкие, то резкие, то мягкие, то сильнее.

— Пусти меня, тварь! — шиплю я, но он знает правду.

Он знает, потому что мои бедра сами двигаются ему навстречу.

Его пальцы ласкают мой клитор, дразнят, давят, массируют, разгоняя жар, который я отказываюсь признавать. Я хочу ненавидеть его. Я хочу, чтобы мне было мерзко.

Но мой клитор пульсирует под его пальцами, моя грудь тяжело вздымается, и когда он резко зажимает его между двумя пальцами и тянет, я не могу сдержать стон.

— Вот так, — он шепчет мне на ухо, его дыхание горячее.

Я чувствую его эрекцию, огромную, пульсирующую. Он тянет меня за бёдра, разворачивает, его руки проскальзывают под мою поясницу, удерживая меня на месте.

— Нет… — я срываюсь на хриплый выдох.

Но он уже толкается в меня, его огромный, толстый член растягивает меня. Это больно. Я девственница…и я не смогу впустить в себя ВОТ ЭТО. Огромный, наполненный силой, увитый вспухшими венами член с бордово-фиолетовой головкой размером почти с мой кулак.

Я чувствую, как он разрывает меня изнутри, раздвигает, заполняет.

Я шиплю, корчусь, пытаюсь вырваться, но он удерживает меня крепко.

— Расслабься, — рычит он. – иначе порву!

— Ненавижу тебя, — шепчу я, стиснув зубы.

Но я такая тугая вокруг него, и он это знает.

Он делает ещё один толчок, ещё глубже, и моя спина выгибается в непроизвольном движении.

Я не могу больше сопротивляться. Мне кажется, я умру от этого растяжения. От резкой боли в промежности, внутри.

- Сейчас станет легче, - шепчет он и впивается клыками в мою шею, впуская яд в мою кровь. Проклятый орочий яд. Так вот как они заставляют женщин покориться. Насильник! Тварь! Ненавижууу….о Боги!

И вдруг боль сменяется сладостью.

Жар накрывает меня, я чувствую всё. Каждую его вену, каждый нерв, каждую пульсацию внутри себя. Я больше не могу притворяться.

— Ах… — этот звук вырывается из меня прежде, чем я успеваю его сдержать.

— Так-то лучше, — он хрипло смеётся, начиная двигаться быстрее.

Я чувствую, как внутри меня нарастает напряжение. Он разрушает меня каждым толчком, доводит до грани.

Меня затапливает волна удовольствия, я сжимаюсь вокруг него, мои ногти впиваются в его плечи, дыхание сбивается.

Но он не останавливается.

Его движения становятся быстрее, сильнее, грубее. Его член заполняет меня полностью, растягивает до предела.

Я не могу больше сдерживаться.

Мои бёдра двигаются сами, я встречаю его толчки, ловлю ртом воздух, как утопающая.

Боль разрывает меня изнутри, каждый толчок, каждое грубое движение этого чудовища заставляет меня извиваться, корчиться, стонать. Я ненавижу его за это.

Его огромные ладони сжимают мою грудь, пальцы грубо растирают напряжённые, чувствительные соски. Я пытаюсь удержаться, пытаюсь сохранить хоть каплю гордости, но когда он снова находит мой клитор, снова давит на него, скользит, дразнит, я понимаю — я проиграла.

Я кричу.

Я ломаюсь.

Оргазм разрывает меня, он обрушивается, как безжалостный ураган. Я содрогаюсь, мои мышцы сжимаются, запирая его глубже внутри себя. Волна за волной прокатывается по телу, и в этот момент это начинается.

Моя кожа вспыхивает.

Я ощущаю, как по ней разливается свет. Будто тысячи крошечных алмазов прорываются сквозь поры, заставляя меня светиться в темноте. Я переполнена чем-то сильным, чем-то, что не подвластно мне.

— Что… за… херня? — орк замирает, его голос срывается в хрип.

Он нависает надо мной, широко распахнув глаза, его мощные руки стискивают мои бёдра, но я вижу — он ошеломлён.

Я сияю.

Я ослепительно, жутко красива в этот момент… в отражении его глаз. Моё тело, искрящееся алмазными вспышками, сводит его с ума.

Но я не чувствую этого.

Я чувствую боль.

Между моей грудью появляется жжение. Оно пронзает меня изнутри, как каленое лезвие, как метка, поставленная прямо в сердце.

Я резко вдыхаю и срываюсь на дикий крик.

— Нет!

Я сгораю.

Я не могу дышать, я не могу мыслить, а затем — резкий, всепроникающий удар.

На моей коже проступает знак.

Прямо между грудей проявляется восьмиконечная звезда, её вытянутые лучи сияют, впиваются в меня магией. Она клеймо. Она приговор.

Я кричу, выгибаюсь, вцепляюсь в его плечи.

И в этот момент он теряет себя.

Он входит в меня глубже, его член пульсирует, напрягается, и я чувствую, как меня разрывает изнутри.

— Мора… — он рычит, словно раненный зверь, его спина выгибается, мышцы на шее натягиваются, а затем — он кончает.

Горячая, бешеная волна хлынула в меня, я чувствую, как его семя наполняет меня, разливается внутри. Его тело содрогается, сотрясается.

Я не могу дышать.

Мои мышцы всё ещё сжимаются в болезненных спазмах. Знак горит на коже, а в глубине меня разлетается тысяча искр.

Он остаётся внутри меня, тяжело дышит.

Он смотрит на мой знак.

На свой знак.

— Что это? — его голос низкий, глухой, но в нём есть страх.

Я не отвечаю.

Моё тело опустошено. Я лежу на холодных простынях, с раздвинутыми ногами, с горячей орочьей спермой внутри себя, с жгучей меткой на груди.

Я разрушена.

Но я жива.

Он шевелиться. Его огромная ладонь касается моих волос, пробегает по ним медленным, тяжёлым жестом. Он гладит меня.

Он пленён моей красотой. Моим телом. Моим горящим, проклятым существом.

Я смотрю в потолок.

Глаза пустые.

Губы чуть дрожат.

И я шепчу:

— Я ненавижу тебя.

Тишина.

Он не отвечает.

Он чувствует, что я лгу.

Архан знал.

С самого начала знал, что достаточно сломать её, взять её, заткнуть её рот своим именем, и она станет его оружием. Она больше не принадлежала королю. Теперь она его.

Мора, лишённая девственности, теряла свою ценность для ритуалов. Её кровь всё ещё была сильна, её магия всё ещё жила в её теле, но теперь она больше не могла стать жертвоприношением. Теперь её сила подчинялась хозяину.

Клеймо на её шее вспыхнуло, пульсируя в такт её сердцу, а затем от него потянулась тонкая линия, змейкой побежала вниз, вдоль ключицы, по груди, обвивая острые очертания рёбер, пока не сомкнулась вокруг звезды.

Она застыла.

Тёмная, блестящая, лакированная, будто только что вытравленная, выжженная на её коже. Знак его власти.

Она дрожала. Не от страха. Не от холода. От осознания.

Орк лениво натянул одежду, провёл пальцами по перевязи, по зашнурованному поясу. Смерил её взглядом.

— Теперь ты полностью принадлежишь мне.

Глаза Катрин вспыхнули.

Ненависть. Бешеная, живая, пожирающая её изнутри.

Он улыбнулся.

Она могла ненавидеть его сколько угодно. Но уже никогда не сбежит.