Глава 24. Хозяйка леса

Ждали криков ликования и немедленного нападения. Но Посадник и его люди придержали коней. Йага словно бы разом наблюдала за всем, что делалось в лесу: за бушующей метелью, за затаившимися под слоем омертвевшей холодной земли лесовичанами, за злыми людьми, принесшими с собою железо и запах дыма, за Рьяном и Зоркой, преградившими им путь. И за напуганной девкой, что пыталась сплести танец в заклятие. Вот тот, кто ехал впереди, словно на невидимую стену наткнулся. Поднял широкую ладонь – и прочие послушно выстроились за его спиной. Это, стало быть, и есть Посадник Мал. И вовсе и не страшен. Крепок – да; в плечах широк; конь, стиснутый его коленями, лишний раз не фыркнет. Но чтоб страшен… Так думала Йага, пока не заглянула Малу в глаза. А глаза-то были так же пусты, как и глазницы черепов, которыми наблюдала за ним ведьма. Вместе с Посадником явилась дружина. Снег таял на крупах разгоряченных меринов, горели огнем румяные щеки молодцев. Красавцы, как на подбор! Каждый отдаст за хозяина и живот, и голову. Йага не удивилась, когда рядом с Малом вырос Боров. Как-никак побратим. Толстяку ночная гонка далась едва ли не тяжелее, чем его лошади. Оба тяжко дышали, раздували бока, купец обливался по́том. А вот разглядеть возле них жреца девица никак не ожидала. Да и он ли? Старик с похорон Светлы едва ноги переставлял, из дому показываться отказывался, а нынче другой кто-то твердо держится в седле, одной рукой прихватив поводья. Сыновья, те, без кого жрец не мог шагу ступить, стояли тут же, на лыжах. И над плечами у обоих возвышалось оперение стрел. Поджарые псы неслись по лесу с визгом и лаем, но, выведя хозяев ко двору, вдруг закружили возле забора. Да какой там забор! Воткнутые кое-как в землю жердины! Меж них проскользнуть – делать нечего! Однако гончие не приближались, а там и вовсе развернулись, бросились в ноги лошадям – спрятаться под горячими животами. – Куда?! – взревел Боров, замахиваясь. – Взять! Взять! Но живность поумнее людей, и ни одна из гончих напасть на Зорку не посмела. Увы, сыны человека не чуяли закручивающейся в воздухе ворожбы. Они разве что самую малость струхнули перед белеющими над калиткой костьми, из глазниц которых лился свет. Но Мал стоял первым, и он пред ведьмами еще не отступал ни разу. Дружина точно знала, что супротив Посадника колдовство бессильно. Седые брови Мала сошлись на переносице. – Живая, стало быть, – глухо произнес он. – Это как посмотреть, – в тон ему ответила Зорка. – Не ждал… – Да уж конечно. Военежич скривился, ровно младенец, собравшийся плакать. Но речи его были тверды. – Постарела… Еще больше. Зорка прибрала за уши седые лохмы, и, кабы не знать, что старая ведьма на дух людей не выносит, можно было решить, что жест этот сквозил кокетством. – Не помню, чтобы раньше тебе моя старость мешала. Мал вроде подался вперед, но коня не подстегнул и не осилил отделяющее его от Зорки расстояние. – Хоть бы весточку… Могла бы прислать. Мне. Или дочери. – А ты мог бы хоть раз приехать сам. Странный то был разговор. Никто не решался его прервать, хотя, кто поумнее, мог бы и хлопнуть себя по лбу: все ж была у Злотки мать! И верны оказались слухи, мать ее тоже была ведьмой. Посадник годился Зорке в сыновья. По крайней мере, так мог сказать тот, кто увидел бы их рядом. И уж как околдовала Военежича ведьма два десятка осени назад, того никто не ведал. Но нынче, остановившись в дюжине шагов от старухи, Мал и сам походил на усталого старца. Жрец и тот посчитал бы за честь уступить ему место. Мал хлопнул скакуна по шее, не то его успокаивая, не то себя. И спросил: – Она умерла, ты знаешь? Зорка не пошевелилась. – Я почувствовала это куда раньше тебя. – И тот, кого ты защищаешь, повинен в ее смерти. Отдай мне его. Рьян вознамерился выйти вперед, но Зорка удержала его, как щеня непослушного. Она с усилием проглотила ком в горле, тот волною прошел по шее. – Мертвых не воротить из Тени, Мал. Не отправляй к ним живых раньше срока. Скоро молодцу надоело слушать таинственную перебранку. Он вывернулся из-под руки ведьмы и шагнул к Посаднику. – Я тебе нужен? Ну забирай! Чтобы оторвать взгляд от Зорки и перевести на Рьяна, Военежичу понадобилось усилие. Сдюжил. – Добегался, стало быть, – протянул он. И сразу стало ясно, что не за ведьмами сорвался Мал в поход. Быть может, сказал всем, что за ними, может, и сам себя в том убеждал. Но гнался он лишь за названым сыном. Северянин дерзко вскинул голову: – Нет пока. Как набегаюсь, отправлю весточку. Странно двинулись морщины Посадника. Еще малость, и можно было бы сказать, что он усмехнулся. И уж точно никто не посмел бы такое молвить, но показалось – одобрительно. И Рьяну то показалось тоже, потому что он пересек невидимую границу, что не решались преодолеть псы. Те сразу кинулись за добычей, но Мал дернул щекой, и Боров рявкнул на собак: – Рядом! Рьян же открыл рот, но заговорить сумел не сразу – отнялся голос. Выдавил хрипло: – Вот что, Военежич. Я свою вину пред тобой знаю. Был бы умнее, сразу бы наказание принял, но умнею я не быстро. Снег заскрипел под его ногами. Рьян приблизился к Посаднику и взялся за стремя. Йага не сдержа ла крика, вместе с нею заголосила неясыть в ветвях елки. Нынче лес и его хозяйка срастались в единое целое. – Оба мы знаем, что миром не разойдемся. Так давай, руби мне голову. А бабы здесь ни при чем. Мал задумался ненадолго, но Боров дернул побратима: – Военежич! Ты слово дал! И Мал как ото сна очнулся. – Спутался с гнилым отродьем, – выплюнул он. Рьян помрачнел: миром договориться не вышло. – Не тебе меня в том винить. Дочь твоя… – Дочь моя, стало быть, не люба тебе оказалась, а эта… Ни темнота, ни метель не скрыли от цепкого взгляда гибкую фигурку хозяйки леса. А уж наслушаться про нее Посадник вдоволь успел по дороге. – Вот тебе мое слово, северянин. Не в моей власти отрубить тебе голову, ибо боги посмеялись надо мной и повелели вершить справедливый суд над всеми Срединными землями. Я дал клятву твоему отцу, и я сдержу ее, дабы война не закипела вновь. Он перевел пустой взгляд за плечо Рьяна, и проклятый вцепился в рукоять колдовского ножа. Не только сдерживать оборот ему по силам. Вспороть горло тому, кто желает навредить лесовке, он способен тоже. А Мал закончил: – Но я отберу все, что ты любишь, как ты отобрал у меня. Рьян выхватил нож, Мал ударил ногой. Лезвие черкануло по сапогу, располосовав голенище, но и проклятый получил удар в лицо, а хруст ломающегося носа послужил сигналом. Наконец затрубил охотничий рог. – Дождалась, – сощурилась Зорка. – Сколько лет я этого ждала, Военежич! Прежде чем сорвавшиеся с места молодцы успели приблизиться к ней, старая ведьма раскинула руки в стороны и заорала. Крик этот забился меж заснеженными елями не то звериным воем, не то птичьим клекотом. Рванули с ветвей вороны, бросились в лица дружинникам колючие ледяные иглы. А ноги старухи оторвались от земли. Не старуха боле стояла на страже своей избы, не дряхлая ведьма и даже не любящая мать. Путь воинам отрезала древняя богиня – Дочь Леса. На чело ее легла черная тень, а седые волосы ореолом окружили голову. Руки-крылья легко держали ведьму в воздухе, а ноги скрючились подобно птичьим, когти прорезали вязаные копытца. Старая Дочь Леса махнула крыльями, и с мясом оторвались от кожи черные острые перья, посыпались на Посадникову дружину. Молодцы закрылись кто руками, кто щитом. Самый неудачливый вовсе свалился с коня, и тот, обезумев от боли и ужаса, поволок наездника в чащу. Зазвенел приказ Военежича: – Держаться! И только ругань Борова, поспешно отступающего к деревьям, могла сравниться с ним по громкости. Молодцы выхватили мечи и ринулись вперед. Крылатую ведьму поди достань, но Зорка то ли не могла подняться выше, то ли понимала, что, уступи она, дружина прорвется к Йаге. Просвистела стрела. Сыновья жреца не зря славились охотничьей удачей: жало мигом нашло цель, а следом уже летело следующее. Они стреляли по очереди, прячась позади дружинников. И ведьма, уворачиваясь от стрел, пропустила первый удар. Стоило ли гадать, кто тот удар нанес? Меч Военежича обагрился рудою – ведьма смертна! Рьян, не раздумывая, вонзил нож в землю и сиганул через него. Дурно стало голове! Затрещала одежа, взбили снег мощные лапы. Оборотень заревел, и конь Мала встал на дыбы, скидывая седока. Вот когда началась пляска! Босые ступни лесовки топтали снег, пальцы рисовали узор в метели, а стан немыслимо изгибался. И смерть танцевала с нею вместе! Колдовка упала на колени, вскинула руки… Медведь впился в круп белого в яблоках мерина. Колдовка подскочила и крутанулась… Черные перья сорвались с крыл Зорки, вспороли дорогой кафтан Военежича. Прыжок… И кровь обагрила белый саван земли. Друзей? Врагов? Не разобрать! Кто-то кинулся наперерез летучей твари, телом закрывая Мала. Перья пробили грудь насквозь, и юноша завалился на Посадника, не издав ни звука. Свистели стрелы, ревел зверь, мечи рассекали снеговую круговерть, раз за разом находя поживы. Мал скинул с себя еще теплое тело. На камзоле расцветали багряные цветы, но то была чужая кровь. Жрец сидел на коне посреди бойни и держал поводья так крепко, что конь не решался шевельнуться. И пусть мимо несутся воины в седлах, пусть дико ржут от болезненных ран скакуны… Жрец ждал. Ему не было дела до Посадника и его мести. У него имелась своя. Сразу четверо окружили медведя и принялись терзать копьями. Зверю что? Ну попортят шкуру, разозлят пуще прежнего. Зверь смерти не ведает. А человек… Человек внутри зверя живота не жалел, лишь бы оборонить тех, кто неж данно-негаданно стал ему семьей. Кто из них бросался на острое железо? Кто рычал, нырнув в безумие битвы? Не разобрать. Едины! Едины были и Мал со своей дружиной. Слов не нужно, нутром чуяли, что делать и куда бежать. Пока четверо взяли проклятого в тиски, а охотничьи псы скалились поодаль, двое, под прикрытием стрел, продирались к Зорке. – Бей гадину, бей! – подначивал Боров. Подначивал, но сам в драку не лез – боязно. Купец крутился в седле рядом со жрецом, и плевать ему было, что старик не желает вести разговора. – Нет, ну видал? Видал, старый?! От как мы их! Ну погодите у меня! Ребята, хватай! Конечно, дружина вовсе не приказов толстяка слушалась. Однако же выполнила именно то, что он требовал. Две стрелы разом насквозь прошили угольные крылья. Ведьма охнула, нырнула вниз, роняя клюквинки крови, а Мал двумя руками поднял меч. – Мама!!! Не стало Зорки. Одна бесформенная тряпка упала в снег и рассыпалась пеплом, а от пятна потекли черные ручейки вместо алых рек. Задремала небесная пряха, что ткет полотно судьбы. Пропустила кривой узел, не уследила. Следом за Зоркой и Рьян получил удар в брюхо. Острие самую малость черкануло по шкуре, вроде и не заметишь сразу. Однако ж кровь брызнула во все стороны. Медведь упал, и четыре копья взметнулись над тушей – добить. Йага упала на колени. Горячие ладони топили снег, но не могли противостоять зиме. Ничего уже не могли. – Мама… Тогда только Боров спрыгнул с седла. И, может, с такой-то тушей ему и тяжко было бегать по городу, но за добычей он подлетел мигом. Затоптал в снег потускневший колдовской нож, отмахнулся, когда окликнул его побратим. – Ну что, девка, попалась? Он схватил в кулак волосы на затылке лесовки, заставил запрокинуть голову. Ждал наполненных слезами глаз и мольбы о милости, но вместо того в него вперились два лихорадочно сияющих огня. Он встряхнул девицу, вырвав клок. – Попалась, говорю! Верно, Боров уже представлял, как колдовка станет пред ним ползать и выторговывать жизнь. И если посулит она ему такую благодарность, каковой хочется, может, толстяк и упросит побратима не казнить ведьму, хотя сам на то подбивал. Сладко тогда будет Борову! Как зверюшку посадит девку на цепь! Будет знать, как упираться! Взгляд затянулся мечтательной поволокой. Уж не она ли помешала разглядеть, как черные ручейки, в которые обратилась Зорка, змеями ползут к молодой дочери леса? Мал вот разглядел. И, не выжидая, рубанул мечом, но ручейки лишь делились на новые и упрямо тянулись к девице. – Боров! – одернул Посадник, но купец не откликнулся. – Боров, чтоб тебя! А толстяк глумился: – Говорил же, что со мной лучше по-хорошему договариваться! Ну что, гульня, попала в беду? Черные ручьи до самой земли сожгли снег, там, где они проползли, пробивалась молодая зеленая трава. Все жарче они делались, нетерпеливее. И, на конец, коснулись кончиков пальцев лесной госпожи. Йага улыбнулась и задумчиво проговорила: – В беду… Нет, я не попала в беду. Я сама – Беда. Тогда-то добыча и охотники поменялись местами. Мал с дружиной не теснили беглецов в лес, они сами попались Лесу. Боров завизжал, как девица, падая на спину. А Йагу точно неведомая сила за загривок вздернула. Как тряпичная кукла зависла она над землею, и та же невидимая сила извернула ей руки, ломая кости. Руки… нет, не руки. Крылья с лощеными смоляными перьями! Когти на руках и ногах, черный мазок тени на челе и глаза… И прежде звериные, они утратили всякую схожесть с человеческими. Чернота залила глазницы, и только желтый зрачок пылал потусторонним, Безлюдским огнем. Она открыла рот, и чащу заполнил не то клекот, не то вой, не то шепот. – Ф-ф-фу-фу! Чую, живым духом пахнет! Живая костка сама во двор пришла и в рот катится! Ф-ф-фу! Фу! Жрец удовлетворенно улыбнулся в седую бороду. – Вот ты и показала свое истинное обличье, тварь. – И подстегнул коня. Стар был жрец. Хрупки стали его кости, неловки руки, нецепок взгляд. Но на один-единственный последний удар его хватит! Иссохшая рука подхватила брошенную кем-то рогатину. Дед несся во всю прыть, не разбирая, друзей калечит или врагов. Да и не было у него друзей. Вот уже полвека как не было. Одна только отрада оставалась – младшие доченьки, близняшки, единственные, кто не таил злобу на деда. Конь хрипел, хотел свернуть, сбежать от страшной ведьмы, но крепко держала поводья опытная рука. Жрец замахнулся… Вот-вот сорвется в полет рогатина… – Батька! Нет, не остановят его сыновья. Посадник и сами боги не остановят! И вдруг морщинистые пальцы разжались сами собою. Седло перестало держать седока, жрец накренился, хватаясь за грудь, и свалился. На землю он упал уже бездыханным – не выдержало измученное сердце. А может, попросту срок пришел, как знать? Сыновья бросились подымать, да полноте! Из Тени никому не суждено воротиться. А хозяйка леса вошла в силу. Позади распахнутых крыльев взметнулась живая тень – сам Лес защищал дочь. Снег таял, хлюпала мягкая земля под копытами, сбрасывали саван елки, верещали птицы и звери. Выкапывались лесные нечистики, поднимались из сырой земли белые длани мертвянок. Нынче Безлюдье проснулось, куда там зиме супротив него выступать! Твари, каковых никто из молодцев не пожелал бы встретить, вырастали с ними рядом. Мохнатые, рогатые, зубастые… Они не отряхивались от прелой листвы и не убирали из шерсти щепок. Да они и были единым целым с листвой, сучьями, деревьями, болотом, небом. Собаки, словно в издевку, не бросались на нечисть, а припадали на передние лапы, виляли хвостами – играли! И не было им дела до того, что людей крутят живые ветви, что хозяева намертво врастают в землю кто руками, кто ногами, обращаясь деревьями. Вот прямо с елки прыгнул на голову одному из сыновей жреца лохматый комок. Молодец завертелся волчком, пытаясь сбросить, брат ринулся помогать, упали… А поднялись двумя серыми вол ками. Мал орудовал мечом направо и налево, нечистики отпрыгивали, но нападали вновь, а Боров… Йага опустилась на землю, впившись когтями на лапах в позеленевшие кочки. Наклонила голову набок, раздумывая. Всего больше толстяк походил на раздувшегося утопленника – такой же бледный, и кажется, что вот-вот лопнет. – Поми-и-илуй! Госпожа! Пом-м-милуй! Он отползал назад, но Йага преследовала. Когда Боров уперся лопатками в забор, она наклонилась к нему. – Помилуй, хозяйка! – По жирным щекам текли слезы, нос пускал зеленые пузыри. – Ведаю, ты только выглядишь страшно! Неужто и в самом деле чудище? Помилуй! – А ты? – спросила Йага. Она накрыла его крылом и отстранилась. И вовсе не удивилась, когда нос Борова вздернулся и превратился в пятачок. Уши заострились, пальцы срослись, становясь копытами… Боров и есть боров. Кем бы ни прикидывался. – Помилуй! Помилуй! Ты же не злая! – Не злая, – согласилась Йага. – Справедливая. Гончие почуяли добычу прежде, чем Боров осознал случившееся. Псы, которых он сам обучал бросаться на зверя, накинулись на хозяина. Добыча! Возле самой избы Мал Военежич боролся с лесным дедом. И унизительной была та борьба! Посадник орудовал мечом, словно тот был продолжением его тела, но как победишь существо, сотканное из всего сущего в лесу? Стоило разрубить один ствол, как дед сплетался из ветвей другого и тянул множество рук к воину. Йага прошла мимо. Там, за калиткой, укрытый кровавым плащом, лежал проклятый. Подле медвежьей туши лежало три молодца – дорого Рьян продавал каждую каплю руды. Но и сам не уцелел. Из правого бока торчало копье, задняя лапа держалась на одной лишь шкуре, разорвано ухо. И тяжело, с бульканьем вздымалась грудь. Вздымалась! Йага села подле него, прижала к животу оскаленную пасть. – Рьян! Ты только не умирай, пожалуйста! Но не случалось еще такого на белом свете, чтобы Хозяйка Тени выпустила кого-то из объятий. Не просто так. – Я его не отдам! – сказала колдовка неведомо кому. – Не отдам, слышишь?! На четвереньках поползла шарить по земле, ощупывать мягкую поросль. Наконец отыскала! Колдовской нож придавило тушей задранного мерина. Ведьма едва вытащила его. Тусклый, покрывшийся ржой, словно пролежал там не меньше года. Но ведьму личиной не обманешь, она-то чуяла магию Безлюдья, что таилась в железе. Но не поднять молодца! Не заставить перепрыгнуть через нож в последний раз, чтобы заживить раны! Тогда Йага полоснула себя по загорелой коже. Хотела по груди, но будто кто-то под руку толкнул, и вышло, что вспорола бедро. – Возьми меня в уплату, Хозяйка Тени! Отец, помоги! Колдовская кровь хлынула на траву. Ведьма собирала ее пригоршнями и вливала в открытые раны медведя – живая вода. Снова и снова резала она плоть, до самой кости добралась, в мясо искусав губы. Умоляла: – Не бросай меня! Хоть ты не бросай! И сжалилась Хозяйка Тени. А может, испугалась? Бурая шерсть слезла клочьями, и с нею вместе исчезли раны. Рьян глядел на лесовку широко открытыми синими глазами. Что тут скажешь? Ухватил за разорванный ворот платья и притянул к себе – поцеловать. И всего меньше колдовку беспокоило, что нога напрочь отнялась, словно и впрямь осталась в Тени. Лишь бы только Рьян не увидел, как закрывает она подолом изуродованное бедро. Но не окончен бой. Не повержен главный и самый страшный враг. Мал все так же стоял против лесного деда, и сдаться его не заставила бы никакая сила в мире. Рьян с трудом сел и с еще большим трудом встал. А уж как удалось заставить измученное тело идти, того вовсе не понял. – Дед! – Даже крик тяжело дался северянину, что уж о большем говорить. Немало крови он пролил, и своей не меньше, чем чужой. – Отпусти его, дед. Лесовик недовольно заскрипел. Ему что? Ему драка с Посадником – забава! Пока землю не сковал лед, старика не повергнуть! Но Рьян приказал, а Йага с ним не поспорила, и дед отступил. – Думаешь, поблагодарю тебя? – выплюнул Военежич. – Думаю, что ты не отступишься. Не в этот раз, так в другой за нами явишься. Ты сам меня так учил. – И ты урок усвоил. Не отступлю, как не отступил пред войском твоего отца. Рьян наклонился и вынул меч из мертвых рук дружинника, закрывшего господина от ведьминских перьев. Крепко тот держал рукоять, не сразу освободишь. Воин! – Ну так станем один против другого и закончим все сегодня. Казалось, самой малости не хватило, чтобы Военежич улыбнулся. Но нет, не случилось. – Закончим. Зазвенела сталь о сталь! Оба полуживые, уставшие… И одинаково упрямые, как если бы Мал был отцом Рьяна, а не далекий конунг поверженного Севера. То не бой – танец! Кружились, прыгали, обрушивали клинки сверху, снизу и сбоку. И колдовства в этом танце было не меньше, чем в том, которым лесовка призывала Безлюдье. Немногие хвастали тем, что смогли выстоять против Военежича. Рьян и сам многажды проигрывал Посаднику, когда тот вызывал его размяться на широком дворе терема. Но нынче Рьяну было кого защищать. Зато Малу было за кого мстить. – Я любил Злотку! – крикнул северянин, со всей силы обрушивая удар сверху вниз. – Любил сестру! – А я вас обоих любил, пока… Тяжелый клинок перечеркнул родовые знаки на теле северянина. – Я не хотел! – Зато она хотела! – Каждое слово завершалось ударом, и звон сотрясал воздух, как тревожное било. – Хотела, просила принудить, умоляла приказать тебе! А я, старый дурак, не пожелал неволить того, кого воспитал как сына! Она погибла из-за тебя! – Я даже не помню, как убил ее! Это проклятье! Тяжела рука была у Мала, не легче взгляда. И когда он всего себя вложил в удар, второй клинок не выдержал и разломился надвое. – Убил… Ты не убивал ее. Она убила себя из-за тебя! Воткнула нож себе в горло, а ты сбежал! Бросил нас обоих! Рьян обмер. Неужто Злотка и правда по доброй воле отправилась в Тень? Неужто медведь не напал, а лишь сбежал, напугавшись? – Но кто-то должен заплатить за ее смерть, – закончил Мал Военежич. Острие понеслось к беззащитному животу, где знаки северного рода перерезала алая нить. Рьян не шелохнулся. Йага взвизгнула. А проклятый закрыл глаза. И изменился вокруг мир. Как сплелись Людье и Безлюдье, так сплелись наконец души зверя и человека. Не бороться друг с другом создали их боги, а удерживать в равновесии чаши хрупких весов. Звериное чутье подсказало – пора! И Рьян, не открывая глаз, повернулся боком, пропуская ледяное жало мимо. Ударил раскрытой ладонью по запястью, заломил руку и выхватил меч. Раз! И Мал Военежич, непобедимый Посадник Срединных земель, лег пред ним. – Ну давай, – усмехнулся он. – Заканчивай. Северянин поднял меч и направил удар. Клинок вонзился в землю возле уха Мала. – Мы оба с лихвой заплатили за ту ошибку, – сказал проклятый. – Так закончим здесь. Он встал и, покачиваясь, пошел к госпоже леса. К своей госпоже. * * *Мал Военежич никогда не был дурным Посадником. Ясно, что кто-то роптал, но приближенные знали: Военежич зазря не гневается. А вернувшись из Чернобора, он и вовсе стал молчалив и задумчив. Из похода тогда приехал он один, и семьи восьми молодцев, отправившихся с ним вместе, получили добрый откуп. Дальше все пошло своим чередом. Только излюбленную забаву – охоту – Мал забросил. А почему, о том никому не докладывался. Вести эти Рьяну с Йагой приносил Рад. Он чаще всех приезжал к лесной избушке на высоких курах даже и без повода. Захаживали и иные гости. Кто-то сетовал, что лекарка нынче устроилась далеко и теперь у нее приходилось закупаться реже. Йага хитро улыбалась в ответ на укоры. – Надо будет, дойдете! – Да уж дойдем, – вздыхали черноборцы, выкладывая из увесистых сум подарки. Погодка в тот день выдалась морозная. После странной оттепели в лесу деревья долго стояли мокрые, и теперь, покрывшись прозрачной ледяной коркой, они походили на заморские диковинки из стекла. Солнце играло в каждой, и боле не требовалось ничего, чтобы понять: в этой чаще живет волшебство. Йага по обыкновению вышла на крыльцо, завернувшись в вязаный платок. Ладони ее стискивали большую чашку с горячим варом, а желтые глаза щурились от яркого света. Только ходить пока было неловко: правая нога ниже колена усохла наутро после битвы, а к вечеру третьего дня обломилась, как сухая ветка. Ох и поднял тогда шум Рьян! Больно не было, всего-то маленько чесалась отсутствующая голень, но северянин по сих пор носил ее на руках и ругался, если хозяйка леса ходила, опираясь на костыль. То бишь ежедневно. Знай Рьян, кого ради она отдала Безлюдью свою плоть, нипочем не простил бы. Но колдовка расска зывать о том не собиралась, медведь же, единственный свидетель ворожбы, был с нею заодно. И только Рад, прилетевший проведать, живы ли, едва только свои заботы расхлебал, не стал охать. Деловито осмотрел колено, хмыкнул и сказал: – И хуже бывает. Ничего, еще попляшешь! – Да уж доплясалась один раз, – проворчал Рьян. От дровен слышался размеренный стук. Ох и любил северянин махать топором! Дров уже до самой весны хватило бы, а он все колол да складывал диковинными стопками. Но Йага не мешала. А как помешаешь, коли добрый молодец при любом морозе обнажался по пояс и шел разминаться. А потом, взопревший и раскрасневшийся, растирался снегом и бегом в избу – целовать жену ледяными губами! Ради таких поцелуев и печь лишний раз протопить можно… Что-то укололо в плечо, и колдовка завела руку за спину. Выдернула некстати пробившееся сквозь кожу перо. Перо переливалось под золотыми лучами, а если поглядеть на просвет, становились видны крошечные черные ручейки, что бежали по нему подобно жилкам. Йага подняла перо повыше и подула, и оно задрожало на ее ладони. Свернулось клубком, расправилось… И вспорхнула с ведьминской руки синица. Далеко не полетела, уселась на коровьем черепе у калитки и взъерошила перья. Девица улыбнулась: – Спасибо, матушка. Синица же строго чирикнула, точно бранясь, обронила на забор белесую каплю и полетела проверять хозяйство: все ли на месте? Тут и Рьян подоспел. – Ну куда ты, куда?! Простынешь! – Я ли? Уж не северянину ей пенять! Сам, вон, полуголый да босой пришлепал, ажно пар от тела поднимается. Тут бы снова начаться перепалке, а Йага и не против, знала ведь, что каждый их спор непременно закончится на перине в избе. Но помешали. – Эгей, хозяева! Отворяйте, что ли! Чего уж было проситься. Рад почти сразу сам просунул руку в щель меж жердин и откинул крючок на калитке. Приветственно помяли со Рьяном друг другу косточки, а потом усмарь, малость смущаясь, доложил: – Друга к вам привез. Близкого, значит. Вы уж встретьте… И впрямь во двор заглянул улыбчивый мужичок. Снял и отряхнул лыжи, прислонил к забору. – Добр меня величать, – поклонился он. – Наслышан про лесную ведьму, а встретил впервые. Прими подарок, славница! И вынул из заплечной сумы аккуратно обтесанную да украшенную резьбой ногу! Рад подкрутил усы и пояснил: – По дереву Добр мастер. Да такой, что лучше и не сыщешь! Тот смутился: – Ну тебя… А Рад продолжил: – В столице искал ремесленника, чтоб по мерке сделал… Ну и вот. А потом… Словом, Добр и сам в Чернобор перебрался. Спокойнее тут, говорит. У меня пока живет… Пока кожевник сказывал, что к чему, гостей успели провести в дом. Плотник усадил Йагу, опустился перед ней и долго что-то крутил да затягивал тончайшие кожаные ремешки – Рада работа. Наконец закончил и хлопнул по колену: – Ну вот. Была просто Йага, а теперь станешь Йага – костяная нога! Ведьма легко взвилась, теперь уже на обе ноги, и прошлась по избе, как если бы вела танок. – Лучше предыдущей! Рад рассмеялся: – Ну вот! Говорил же, еще спляшешь! * * *Шли дни, и мало кто мог похвастать, что впряла небесная пряха в его жизнь дни счастливее. Дочь леса ворожила и не забывала припугивать костяной ногой да когтями излишне ретивых просителей, что намекали на любовное зелье или, того хуже, яд. И только иногда колдовка переживала, если Рьян перекидывался в медведя и носился по чаще. Колдовского ножа не стало тогда же, когда не стало ее ноги – Безлюдье забрало свою плату. И всякий раз девка гадала, кто вернется домой: зверь или человек. Северянин же об том не беспокоился. – Сам же упрашивал найти лекарство от твоей хвори, – ворчала Йага. – Так то от хвори. А нынче медведь – мое благословение. – А если однажды так и останешься зверем? Рьян легкомысленно улыбался и говорил: – Но я же стану твоим зверем. Не разлюбишь ведь? И она знала: не разлюбит. Ни его, ни медведя, ни Безлюдье, ни Людье. Ведь как существовать одному без другого?