Глава 23. Зачарованная чаща

По заснеженному лесу хорошо бы на лыжах… А того лучше вовсе наблюдать за метелью из жарко натопленной избы, потягивая один из тех пряных варов, что готовила колдовка. Но Рьян пробирался через пургу по сугробам, низко наклонившись, чтобы не запорошило глаза. Ноги в валенках онемели так, что уже не чуяли холода, а из носа непрестанно текло. Кабы не северные ветры, воспитавшие проклятого наравне с няньками, счел бы за благо лечь да заснуть. Ну ее, зиму. По весне б проснулся, как… Молодец растянул губы в горькой улыбке. Как медведь, да. Йага пробиралась по его следам. Она не жаловалась и не норовила помедлить, но все одно ясно было, что по эдакой непогоди продержится недолго. Повезло еще, что лесной дед и прочие нечистики, не любящие холод, зарылись в землю при первых заморозках. Не то вновь погнали бы колдовку прочь, и тогда схорониться вовсе было бы негде. Как-то само собой так сложилось, что они выбрали путь в глухую чащу, где обитала Зорка. Не то Йага неосознанно ждала защиты от матери, не то Рьян смекнул, что, ежели дело станет совсем худо, старуху тоже отыщут и убьют. А значит, спасаться надо всем троим. Еще в роще он попытался незаметно отстать, но дочь леса не проведешь на мякине. – Ты сдурел? – спросила она. Рьян вздрогнул. Всего меньше ему хотелось, чтобы это были последние слова, которые он услышит от ведьмы. – Я… догоню. Ты иди вперед. – Вот еще! Я, по-твоему, дура или змея? – Что? – Ты либо надеешься, что я не пойму, чего ради отстаешь, – пояснила Йага, – либо что пойму и позволю тебе костьми лечь, чтобы меня уберечь. Либо дура, либо змея подколодная. – Да я только… – Рьян покраснел до кончиков ушей. – Ну не сунутся они в чащу в пургу! Я только убедиться! – А раз не сунутся, рот закрой и топай! – не выдержала ведьма, и желтые глаза ее вспыхнули так, что перечить разом перехотелось. Так и вышло, что теперь Рьян шел впереди, а дочь леса следила, чтобы он еще какую глупость не выкинул. Однако худо проклятому было так, что лучше бы он и правда остался на опушке ждать погоню. Как колдовка проведала про Посадника? Ладно про Посадника! Как узнала о сестре?! И не лучше ли было самому рассказать всю правду уже давно… Она не могла считаться красавицей, но от женихов у Злотки отбоя не было. Черноока и черноброва, к тому ж умна не по годам. Любимое дитя спасителя Срединных земель – мечта, а не невеста! Но Злотка от молодцев воротила нос, предпочитая их обществу заморские книги. Оно и к лучшему: для единственной дочери Мал подыскал бы достойного мужа сам. Да так, чтобы не только девке по нраву, но и ему полезно. Он всячески баловал кровиночку, не отказывал ни в малейшем капризе, одевал в шелка, хоть и воспрещал уходить из терема, не взяв с собой хотя бы семерых нянек. Да и тогда строго наказывал завешивать лицо плотной тканью. Дружбе пленного, то есть гостившего у них северянина, с дочерью он не мешал тоже. Обычно вспыльчивый, сын конунга становился тих и послушен со Злоткой рядом, а та радовалась, что есть с кем обсудить прочитанные рукописи. Ходили враки, что Злотка не была Малу родной. А Посадник лишь укреплял их, отказываясь взять жену или хоть наложницу, чтобы родить наследника-сына. Но стоило взглянуть на них рядом, как сомнения рассыпались прахом. Когда-то угольные, нынче же почти полностью поседевшие волосы Мала вились так же, как у дочери, такая же морщинка залегла на лбу, какая имелась у Злотки сызмальства, глаза – темные, тяжелые. Только эти двое могли глядеть так, что тянуло в погреб спрятаться. И родимое пятно под сердцем, но его видали разве что няньки княженки, так что верить приходилось на слово. Кем была мать девицы, не ведал никто. Знали только, что отправившийся на охоту Посадник пропал давно, два десятка раз сменилась осень. Сыскать его не могли целую седмицу, а вернувшийся с окровавленным седлом конь и вовсе стал предвестником смерти. Но вскоре Посадник пришел в терем как ни в чем не бывало. Пришел пешком и одетый по-простому, но все ж сам, не подложная нечисть прикинулась человеком. Старцы то проверили. Сказал коротко: вепрь ранил, отлеживался в какой-то деревеньке. И больше ничего не говорил. Но к концу года уехал вновь, наотрез отказавшись брать с собой дружину. А возвратился с младенцем на руках. – Дочь моя, – ласково улыбнулся Мал, и дворовые не посмели перечить. Так и росла Злотка в холе и неге. Никто не обижал ни словом, ни делом. Даже война с Севером, затронувшая каждого, обошла Злотку стороной: только весточки от отца приходили, мол, скоро домой повернем. Потому она одна не питала ненависти к худощавому рыжему мальчишке, которого привело в их дом противостояние Северных и Срединных земель. Мальчишка тоже тянулся к ней. Вместе они читали враки про морских разбойников, и Рьян, а северянин звался Рьяном, раз за разом объяснял, что написано неправильно, а на деле все так-то и так-то. Вместе убегали от нянек и лазали по деревьям в саду, добывая сливы, которые, правду сказать, и без того принадлежали Злотке, но добытые были вкуснее. Локоть к локтю они сидели на пирах, а ночами, если случались безоблачные, выбирались на крышу терема, и Рьян взахлеб рассказывал сестре, что в его краях звезды иные и что корабли всегда находят по ним путь домой. В одну из таких ночей и случилось несчастье. Рьян лежал, заложив одну руку за голову, а второй проводя незримую черту между серебряными огоньками в небе. Злотка же устала сидеть, обняв колени, и вытянулась рядом, прильнула к груди. – Когда-нибудь мы сбежим отсюда. Ты будешь глядеть по звездам дорогу, а я править кораблем, – сказала она. Северянин обидно фыркнул: – Вот еще! Кораблем буду править я! – А я? – А тебя за борт кину, чтоб не мешала! – рассмеялся он. Злотка ударила кулачком в тощее мальчишеское плечо. – Я сама тебя кину! – Куда тебе! Он с легкостью перехватил запястье, Злотка ударила второй рукой, но и ее северянин остановил. И тогда она подалась к нему всем телом и прильнула к губам. Рьян шарахнулся. Брезгливо плюнул, вытерся рукавом. – Ты что?! Злотка же снова подтянула колени к груди. – Отец мне жениха ищет. А я не хочу жениха. Я хочу тебя… А было им тогда по пятнадцать зим. Прошел не год и не два, как Рьян пытался отвернуть сестру от преступной страсти. Добром просил, нарочно тискал при ней служанок, на месяцы покидал терем вместе с ненавистным Малом. Но любовь Злотки лишь крепла. И, как водится, довела до беды. В доме Мала Рьян все ж больше считался гостем, чем невольником. Его не шибко любили, но и не держали в кандалах. Северянин ходил куда вздумается, и подавно никто не думал запирать его опочивальню на засов. А лучше б запирали, право слово! На тридцать три замка, да еще и злого пса сажали рядом! Потому что однажды, когда весь терем уснул, Злотка пробралась в его опочивальню. Сложно ли спящего молодца приласкать? То-то и оно. Злотка приподняла рубашонку, села верхом и склонилась к его губам. Не разобравшись, где сон, где явь, Рьян сначала ответил, обернул девку на спину: мало ли, одна из служанок заглянула? И потом только увидал, кого целует. Ох и орал он тогда! Последними словами обзывал девку, а та сидела в углу, растрепанная, полуголая, и ногтями раздирала себе щеки. Когда же на крик сбежались люди, никто не посмел заподозрить невинную девицу. Другое дело северянин, рожденный от врага, злым ветром в Срединные земли принесенный… Словом, дальше у Рьяна стала не жизнь, а каторга. Но этого мстительной девке показалось мало. Стать отца проявилась в ней. Глядела гордо, приказывала корот ко, а уж как строга становилась… И все устраивала так, чтобы северянину свет белый стал не мил. А однажды велела привести его в свои покои. Да наказала, мол, если не пойдет добром, тащите волоком. Так и случилось. Парни, что обыкновенно хранили вход в терем, хохоча, приволокли Рьяна и бросили к ногам княженки. Та махнула, мол, оставьте нас. Сторожа-то были упреждены и оставлять Злотку с северной тварью не желали, но как тут ослушаешься? А когда они покинули покои, Злотка задвинула засов. Рьян глядел на нее снизу вверх. Разогнуться покамест не получалось: молодцы не упустили возможности поучить рыжего уму-разуму, у каждого нашлось за что. Злотка встала пред ним и долго не отводила тяжелого взгляда. – Не могу, – сказала она. – Чего не можешь? – Отпустить тебя не могу, – признала она и потянула за тесемки плаща. Плащ оказался единственной одежей, что скрывала ее тело. Остались только браслеты, серьги да какая-то подвеска на груди. Посаженка сказала: – Ты сделаешь меня своею. Немедля. Рьян показал зубы. – А если откажусь? Снасильничаешь? Она и не подумала смеяться. – Лучше согласись. Иначе худо станет. Обоим. – Мне и нынче не весело. Тогда только понял Рьян, что не из человеческого села Посадник привез дочь. В черных глазах тлело такое, чего у людей быть не может. – Я колдовством заставлю тебя. – Не заставишь. Твой же отец тебя на плаху отправит, он ведьм ой как не любит! Ведьма опустилась перед ним на колени. – Не бойся его. Он дозволит мне что угодно. Нам дозволит. – Сняла подвеску, оказавшуюся маленьким туеском, и надела на шею северянина. – Только стань моим. Стань моим и раздели со мной все, что имею! Девичья грудь высоко вздымалась при каждом вдохе, смоляные пряди стекали по плечам. Есть ли на свете хоть один молодец, что сумел бы отказаться? Рьяну от наготы Злотки лишь стало дурно. – Ты мне сестра названая. Неужто этого мало? Она на миг опустила веки. Коснулась ладонью его щеки и ласково-ласково протянула: – Я больше жизни люблю тебя, Рьян. Но ты моей любви не желаешь. Так будь ты проклят. Щеку обожгло, как раскаленным клеймом. Рьян заорал… нет, взревел! Взревел, как дикий зверь. А плечам стало тесно в кафтане. Сломались кости в теле, вывернулась мясом наружу кожа, черная ярость затопила рассудок. А потом была кровь. На полу, на стенах, на шерсти. Смешались в водоворот крики, грохот ломающегося засова, вой отца, потерявшего дочь. Рьян не сумел бы спастись. Да и не захотел бы. Зверь – другое дело. Это он кинул их общее тело в окно, он упал на утоптанную землю двора и несся по улицам, распугивая горожан, тоже он. Рьян же проснулся лишь много времени спустя, в глухом лесу. Он лежал, свернувшись калачиком, под кучей листьев и ветвей, абсолютно нагой. Только на шее остался странный туесок, принадлежавший покойной сестре. Рьян по привычке потянулся к подвесу на груди, но отдернул руку. Грамотка так и осталась у Борова, и уж не она ли привела Мала в Чернобор? Когда проклятый мыслил расплатиться ею с Зоркой за услугу, всего меньше его волновало, что слух о ведьме с разрешением на колдовство может дойти до По садника. Нынче же… Он стиснул зубы. Нынче он костьми ляжет, но Военежича к Йаге не подпустит. И пусть уж лучше она до старости будет сидеть в чаще, но зато невредимая. Когда расступились придавленные снегом елки, пропуская их во двор, уже совсем стемнело. И не с первого раза стучащая зубами девка сумела промолвить: – Избушка, сделай милость… Избушка томить не стала – поворотилась еще прежде, чем колдовка договорила. А в дверях уже стояла, кутаясь в шерстяной платок, старая ведьма. Седые космы ее развевались на ветру, очи горели желтым печным огнем, и впервые Рьян подумал, что не просто так старуха назвалась Йаге матерью. Все ж таки лес и на ее судьбу наложил колдовскую тень. – Матушка! – Живо в дом, – скомандовала карга. – Оба. Впустила. И на том спасибо. В избе от жара тяжко дышалось, заслонка печи едва не докрасна раскалилась, но Зорка все одно норовила плотнее запахнуть платок, а морщинистые ладони дрожали. – С бедой явились, – сразу поняла она. – Сказывайте. И ведь не укорила, не припомнила былых обид. Одно слово – мать! Наперво невзгоды разгребем, а там разбираться станем. Йага метнулась было к котелку в устье, но остановилась в нерешительности. Зорка же фыркнула: – Ну что как неродная? Знаешь же, где что. Наливай вара, согреемся. Травяное зелье и впрямь быстро вернуло силы. Рьян хоть сейчас готов был вскочить и бежать дальше. Собственно, он то и предложил: – Убираться надо. Посадник едет в Чернобор. Не уймется, пока ведьм не истребит! Зорка вперила в него внимательный взгляд. Долго глядела, не мигая. В глазах ее, по-старчески бесцветных, сновали искры. Вот как спросит, что же привело Мала в город, как выволочет наружу все секреты проклятого… Но не пожелала, а может, попросту не успела заговорить. Избушка вздрогнула от основания и до крыши, ставни распахнулись сами собой, а залетевшие в тепло снежинки дождем посыпались на пол. Снаружи стояла кривая тень. Казалось, ноги ее срослись в одну-единственную и ушли в землю, а рук, наоборот, было целое множество. Руки эти ветвями-змеями попытались вползти в окно, но Рьян схватил рогач и вдарил по одной. Тварь завыла на разные голоса, и Йага завыла с ней в унисон. – Дедушко! – Она вцепилась в ухват. – Это дедушко, ты что?! – А если и так! – Рьян оружие отдавать не желал, но и ведьма не отпускала, так что он завел за спину одно и другое. – Не он ли нас давеча убить пытался?! Теперь-то он тоже узнал и сплетенный из голых ветвей лик, и корни, уходящие от ног в мерзлую землю. Дед передвигался с трудом, кряхтел, и хрупкие, прихваченные ледком сучья ломались от каждого его шага. Но все ж дед пришел к избе хозяйки леса… – Злые люди вошли в чащу, – тяжело пропыхтел он. – Упредить… хотел… Рьян едва рогач об колено не сломал. Не отправятся они в погоню на ночь глядя, как же! Отправились, да, небось, не так, как он с Йагой, а на лыжах и лошадях да с охотничьими собаками! Уж северянин-то не раз видал, как Мал загоняет добычу. И редко когда добыче случалось уцелеть. – Так огради нас! – Проклятый перегнулся через подоконник, едва не схватил лесного деда за ветвистую бороду, но не дотянулся. – Ты нас в прошлый раз как врагов встретил, так встреть злых людей так же! И не понял, отчего старик весь скукожился, а сидящие на его рогатой башке вороны укоризненно каркнули. Йага тронула Рьяна за плечо: – Зима пришла… У лесной нечисти нет больше власти. – Ну конечно! Так оно всегда и бывает: как силушкой удалой хвастать, так все горазды, а как враги на пороге, так здоровьем слаб! Трус! – А ты чаго так разволновался, милай? – Зорка одна, кажется, не беспокоилась. Знай подкидывала в печь дров. – Нас еще никто не поймал да не скрутил. И уж не впервой твой Посадник по ведьмовскую душу явился. Небось, договоримся. – Не знаете вы его… Старуха потемнела ликом и ответила вопросом на вопрос: – А ты, что ли, знаешь? Рьян осекся. Как мечтал он, что однажды покинет Посадников терем, что перестанет скоморохом перед Малом разгуливать. И вот почти удалось, самая чуточка до свободы оставалась – снять проклятье, да и то уже не шибко беспокоило. А Мал его отыскал. И если б за побег простил, то за дочь кожу с него живого сдерет. – А я знаю, – тихо сказал Рьян. Он уверенно приблизился к ведьме и вдруг опустился пред ней на колени. Невиданная честь от сына конунга! Лишь однажды стоял он на коленях, пред дочерью этой самой ведьмы. И боле кланяться никому не собирается. – Матушка Зорка! – Он почти коснулся челом ступней в вязаных копытцах. – Я люблю твою дочь больше жизни. Йага пискнула позади, и Рьяну стоило усилий не обернуться на нее. – Так дозволь мне это доказать. Возьми Йагу и бегите. А я, как сумею, задержу погоню. Колдовка после такой речи в стороне не осталась. – Вот еще! – возмутилась она. – Опять за меня решать вздумал? И не покориться ей было невозможно, потому что звериный взгляд, густые волосы цвета дубового корня, каждый жест ее дурманили Рьяна похлеще хмельного вина. Потому он глядел только на Зорку. Обернется – и уже не посмеет перечить. – Ты старше и разумнее. Ты понимаешь, что всем не спастись. А Мал, если повезет, насытится только моей кровью. Силком тащи Йагу, заколдуй, что угодно сделай, только уведи! – Да ты вконец ополоумел! – закричала девица. Рьян не смотрел на нее, так что она вцепилась в его плечо и силой заставила повернуться. На впившихся в телогрею пальцах проступили черные когти. – Матушка, скажи ему! Но Зорка отчего-то медлила, и тогда Йага тоже упала пред нею на колени, рука к руке с северянином, и отчеканила: – Прости беспутную дочь, что прошу у тебя не разрешения, а благословения. Но этого человека я назвала своим мужем в день Привечания Мороза. Отныне мы единое целое, и если погибнет он, погибну и я. Таково мое слово. Никто не шелохнулся, когда лесной дед доложил: – Злые люди близко, хозяйка… У них железо… А Зорка вдруг усмехнулась, показывая шатающийся пенек зуба. Она опустила ладони на темя одному и второму. – Ишь молодежь… Умирать они собрались. Рано покамест! Еще пожить не успели. Есть у меня задумка, как спастись. – Она пихнула детей в лбы и подошла к окну. – Ну здравствуй, старый, – с непонятной тоской молвила она. – Сама чать не молода, – проскрипел лесной дед. – Что же, к зиме совсем силы растерял? Дед развел руками-сучьями, мол, ничего не поделаешь. – А ежели ненадолго зима отступит? Дед резко выпрямился: – Неужто?! – Да вот так… – Не хватит у одной ведьмы сил на эдакую ворожбу. Испокон века такого не случалось! – А ты мне про ведьм не рассказывай. Спрашиваю: коли весна на ночь придет, подымешь своих лесовичан? – Как не поднять… Но и ты, старуха, не вы… Зорка прервала его на полуслове: – Цыц! Ворожба – мое дело. А ты своим занимайся. Сплетающиеся в лесного стража ветви тревожно зашуршали, но как ослушаешься хозяйку? Он по вершку ушел в землю, расползся по елкам, клонящимся над двором. – Доченька! – Слушаю, матушка. Морщинистые пальцы погладили дерево оконной рамы. – Ведаю, что за колдовство ты творила по осени. Йага не сразу поняла, к чему ведет старуха, и та подсказала: – Ты хотела навечно Безлюдье и Людье разделить, замкнуть одно от другого. Колдовка закусила губу. Навряд та ворожба была матерью одобрена… Но ругаться Зорка и не думала. – Нынче сделай наоборот. Призови Безлюдье в чащу. Йага ахнула, словно ей грех великий предлагают. – Как можно? А Зорка лишь пожала плечами: – А как еще? Северянин твой, хлебом его не корми, умереть рвется, да и ты вослед за ним. Так лучше, чтоб не вы умерли, а кто-то другой. Йага втянула голову в плечи, но в полушубке Рада не схоронишься от тяжкого решения. Наверняка в натопленной избе она мучалась в нем от жары, но так и не сняла, готовая сорваться обратно в пургу сию же секунду. – Хватит ли у меня сил, матушка? Я лишь проход в Безлюдье тогда открыла, а чтобы призвать его целиком… – Хватит, – оборвала ее Зорка. – Танцуй, дочка. Танцуй! Они спустились с крыльца все вместе. Зорка придирчиво оглядела двор и указала на пятачок меж баней и избой. И стоило Йаге скинуть валенки и встать, где велено, как в визг метели вплелся лай собак. Рьян знал этот звук, и сердце от него упа ло. Следом обыкновенно трубил охотничий рог, но в этот раз Посадник знал, что добыча и без того напугана. Мал приближался. Йага переминалась с ноги на ногу. Она пыталась то взметнуть рукава, то крутануться, но жестокий ветер раз за разом сбивал ее. – Матушка, я не сумею! Зорка не ответила. Она пересекла двор и замерла в калитке, меж столбиками со вздетыми на них черепами. Из глазниц лился потусторонний свет, и старая ведьма, исхудавшая и бледная, сама казалась мертвянкой в этом свете. Рьян метнулся к Йаге. Обнять бы так крепко, чтобы косточки затрещали, чтобы вскипела кровь! Так, как он обнимал ее в ночь Привечания Мороза… Но оставался лишь миг на то, чтобы прижаться губами к устам. – Больше жизни тебя люблю, – сказал он. – Танцуй! – И пошел к Зорке. Старуха оставила кутаться в платок, и Рьян увидал то, что ведьма скрыла от дочери. Края ткани шевелились, как крылья, готовые взвить тощее тело в небеса. Меж ними виднелась в вырезе платья, ставшего слишком большим, впалая грудь. А на груди, прямо сквозь бледную кожу, росли черные перья. И еще стало видно, что платок не просто укрывал плечи ведьмы – он к ним намертво прирос. И впрямь крылья… – Ты умираешь, – понял Рьян. – Все умирают, – отозвалась Зорка. – Это из-за меня? Из-за того, что я увел Йагу? Из-за того, что ты пыталась защитить ее? Дорого заплатила старуха, чтобы напугать северянина, польстившегося на дочь! Обратившись тогда, возле бани, в страшную птицу, она слегла с бо лезнью, и Йага ходила за волшебной росой, чтобы излечить мать… Видно, не излечила. Старуха искривила сухие, жесткие губы, все более схожие с клювом. – Больно хорошо ты о себе думаешь, проклятый. Всего-навсего пришло мое время. Колдовству стало тесно в ветхом теле. Я задержу их, уходи. Нечисть защитит вас, даю слово. Рьян сжал и разжал кулак. Колдовской нож сдерживал обращение, и бурая шерсть не проступала. Но казалось, что человеческая рука и медвежья лапа никогда и не разделялись, а всегда были едины. Он коснулся рукояти. – Я тоже нечисть. Я тоже хочу ее защитить. Ведьма глядела меж елками, безошибочно определив, откуда появятся охотники. Она не отвела взгляда, но Рьян все равно понял, что обратилась Зорка к нему: – Ну и дурак. – Знаю. – Она одному лесу принадлежит, иначе не будет. – Что ж, – Рьян широко улыбнулся, – а я принадлежу ей. И тогда деревья затрещали под натиском приближающихся врагов.