Глава 8. Людье

О том, как Рьян в Чернобор возвращался, и вспомнить стыдно. Как выпускала его Йага обратно в лес из Безлюдья, как он старался не глядеть на нее. Как голый пробирался по ельнику, как отбивался от невесть откуда взявшегося в холод комарья. А уж как задворками да чужими огородами лез до дома усмаря, так хоть смейся! Но смеяться молодцу, прямо скажем, хотелось всего меньше. Особливо когда он ввалился в избу, а добродушный кожевник как давай хохотать! – Что, неужто снова кому-то из ревнивых мужей попался? Ну ты одежу к себе хоть ремнем привязывай, коли снова и снова на одни грабли… Усмаря величали Радом. Хороший был мужик. Он-то уже две седмицы как и приютил северянина. «А что, – сказал, – работника я так и эдак искал, а ты парень неплохой. Жаловаться, смотрю, не привык. Только гляди, работа нелегкая!» Вот так и стала случайная встреча в харчевне, где Рьян на последние медяки поесть собирался, судьбоносной. Дал Рад новому знакомцу не только работу, но и кров. И одежу на первое время. Ведь, как был уверен усмарь, за рыжим лишь один грех водился – ходил к мужним бабам. И многажды попадался, раз возвращался домой в чем мать родила. Рьян, ясно, не спорил. Работа в самом деле была нелегкая. Шкуры требовалось выскоблить, замочить да пропитать. А уж выделка и вовсе сплошное наказание! Надобно также было дров наколоть, мелкий ремонт, коли случалась такая необходимость, сделать, товары отнести на торг да принести с торга. Жил Рад бобылем, иных помощников у него не водилось. Ну да и Рьян от тяжкого труда не бегал. Только к вони никак не умел притерпеться, ведь с малых лет привык к чистоте и порядку. Ну да не беда. Прежде чем до Чернобора добраться, он и в лесах успел попрятаться, и в стогах поночевать. Теперь его вонью не проймешь. Вот и на этот раз он пожал плечами и привычно пошел в спаленку – натянуть что на голое замызганное тело. Рад продолжил подшучивать над парнем в пышные усы. Кому другому Рьян бы не спустил, но с ним в драку не лез. Наперво потому, что отплатить за добро собирался, чтоб в долгу не оставаться. А еще оттого, что кожевник был широкоплеч и силен, и еще неизвестно, кто бы из той драки победителем вышел. – Там в чугунке каша осталась, – буркнул Рад, склоняясь над столом. Становился он малость подслеповат, и тонкая работа давалась ему все тяжелее. Однако плести затейливые узоры из кожаных тесемок не переставал. – И пирога возьми под полотенцем, сосед принес. Опосля дров наколешь и шкуры в бочках проверишь. Ежели рано еще вытаскивать, отдохнешь. Рьян смолчал. С тем, что им распоряжается какой-то усмарь, он смириться никак не мог да и не собирался. Не приснились же времена, когда он сам раздавал холопам команды… Ну да что о былом. Наскоро умывшись, он поел и пошел во двор. Двор у Рада был под стать хозяину – большой, заваленный где стружками, где обрезками кож. И отгороженный от улицы высоким забором, сделанным на совесть, чтоб ни ворье не залезло, не подглядело секретов выделки, ни собаки. Здесь Рьян любил трудиться всего больше: никто не мешается, под руку не лезет. Здесь же изредка упражнялся с палкой, представляя ее мечом. На настоящее оружие он покамест не заработал, но и забывать, за какой конец его держать, не хотелось. Нынче же Рьян взялся за инструмент неохотно. Зудело что-то под сердцем, тревожило. Всюду мерещились желтые чародейские глаза, лишающие воли. У медведя-то умишка немного, потому ведьма легко его зачаровала. И слушался ее могучий зверь, как щеня доверчивая. А бабам доверять не след, что уж тут непонятного? Но как все-таки легко и дурно сделалось, когда лесовка над ним колдовала! Разом обида забылась и все годы, что Рьян провел добровольным пленником в чужой стране! Не страшна стала липкая чернота проклятья и даже сестра… Рьян так вдарил по чурбачку, что тот разом развалился на две равных щепочки. Нет, уж сестру он не забудет. Молодец плечом почесал красное пятно на щеке. Пятно день ото дня росло. Сестра все сделала, чтобы он ее не забыл… Снова и снова поднимал он топор и опускал его с немереной силой. Выбить бы из памяти спокойное забытье, которого с лихвой хлебнул в Безлюдье! Все они от одного семени. Ни от кого добра не жди. Насмехается над ним хозяйка леса. Так же насмехается, как насмехалась та, другая. Пот собирался каплями, стекал по вискам, по торсу. Рубаху Рьян давно снял – без того достаточно одежи хозяину попортил. И все махал и махал топором, тщась вернуть рассудку ясность. Уже и солнце перекатилось за середину дня. И только подумалось, что усталости в мышцах накопилось довольно, чтобы доползти до лавки и забыться, во двор выглянул Рад. – Эй, Ржавый! – Ржавым он прозвал Рьяна с первой встречи. Больше рыжих в Черноборе не жило, так что сразу ясно, о ком речь. – К тебе пришли, что ли. Глянь! – Кого принесла нелегкая? Гони в шею, не жду я никого! Рад и отвечать не стал, и гнать поленился. Его вовсе от ремесла было не оторвать. Есть-пить забывал, когда увлекался. Бегать же гостей выпроваживать он не собирался, хотя для эдакого дела одного его вида хватило бы. Хотел уже Рьян вернуться к дровам, да не тут-то было. Над забором мелькнула и тут же пропала светлая макушка. Раздался грохот – упал кто-то. Звонко выругался и полез снова. Наконец забор оседлал тощий сивый мальчишка с синяком под глазом. Одежда его была вся в заплатах, а ноги грязные-грязные. Он вытер нос рукавом рубахи, слишком длинной для него, с чужого плеча, и доложил кому-то с улицы: – Здесь он! Рьян стиснул челюсти: навряд его разыскивают по старой дружбе. Не водилось у него друзей в Срединных землях. Зато в достатке было тех, кто дер жал на него обиду, и крепкую. Рыжий перехватил поудобнее топор. – Чего надо? Малец спрыгнул во двор, подбежал к калитке и распахнул. У калитки ожидала Йага. Она непрестанно озиралась, ведь в прошлый раз добром ее визит в город не кончился. Комкала передник, нервно кусала губы. Глаза же ее были красны, и Рьян не помнил, чтобы ведьма плакала из-за него. Что же такого случилось за полдня? – Я же говорил, у усмаря он! Сивый мальчишка заискивающе дернул ведьму за юбку. Не то награды ожидал, не то благодарности. Теперь, рядом с нею, Рьян узнал пацана: тот самый, что торговал черствыми пряниками у площади, а под шумок облегчал кошели зевак. Йага улыбнулась через силу, и у Рьяна от этой улыбки сердце дрогнуло. – Спасибо, друг любезный. – Пацан ажно зарделся, когда загорелая тонкая рука пригладила ему вихры. – Без тебя нипочем бы не нашла. – Я и город знаю хорошо! – похвастался лоточник, отклоняясь назад и упираясь пятками в землю. Еще малость – и затрещал бы у ведьмы подол, который он до сих пор не выпустил. – Все тайные лазы, даже через стену! Могу показать! Девка спешно отказалась: – Нет, спасибо! Будет с меня одного раза… Рьян смотрел на ведьму, гадая, к добру или к худу заявилась она к нему после ссоры. По всему выходило, что к худу. – Ну? Что ж, бить его не будут. Не нынче, по крайней мере. Уразумев это, молодец кинул топор в стену сарая. Оно можно было и в колоду воткнуть, а то и просто положить рядом. Но отчего-то рука сама потянулась порисоваться. Рот в восторге открылся, правда, не у Йаги, а у мальчишки. Он выпустил подол и помчался проверить, глубоко ли засело лезвие. Схватился за рукоять, потянул… Глубоко. Ведьме же было не до молодцев, что умеют метать оружие точно в цель. Она поджала губы, собираясь заговорить, но те вдруг задрожали, а по щекам потекли слезы. Рьян потом корил себя последними словами. Клялся же, что ни одна ведьма, ни одна баба слезами его не облапошит! Но все это потом. А тогда он уже стоял рядом с дочерью леса и гладил ее вздрагивающие плечи. Горячие слезы падали на обнаженную грудь северянина и обжигали сильнее, чем угли. – Помоги мне, Рьян! Пожалуйста! – взмолилась девка. Молодец неловко похлопал ее по спине. – Ну чего воешь? Обидел кто? И подумал: «Ведьму поди обидь! Она сама кого хошь!» Но это он мыслил так. Тело же реагировало по-своему. Кипятком поднялось из нутра проклятье, тянуло разом и разорвать первого, кто попадется, и лечь у ног лесовки, успокаивая мягким прикосновением. Ладонь метнулась к поясу – нащупать волшебный нож. Колдовства Рьян, конечно, страх как не любил, но нож держал при себе: мало ли что? Йага же прильнула к нему и помалу затихла. Наконец стало можно разобрать слова: – Матушка… Захворала она… Все зябла, зябла… А потом… Мигом вспомнились черные пальцы старухи, седые космы, встающие дыбом. Не прошло просто так для Зорки колдовство. – Это все я виновата. Не надо было в город ходить… Напугала ее… Оно вроде и стоило бы рассказать, что бабка не от волнения слегла, а потому что силу свою темную не сдержала и напала на кого не надо. Но Рьян отчего-то молвил иное: – Чем подсобить-то? Пожалеет! Как пить дать пожалеет! Но если хорошо подумать, не мешало бы отдарить дочери леса за чародейский нож. Негоже в долгу у Безлюдья оставаться. – Медуницы. – Что такое? – Медуницы, селение на той стороне леса. Меня одну они нипочем не пустят. Никак без тебя! А у них огонь-трава. Я росу с нее соберу на рассвете, отнесу матушке, нашепчу… – Знать не желаю! – Еще и в колдовстве их поганом разбираться! – Я тебя провожу, а там сама делай, что надобно. Йага так и просветлела! Вскинулась, и Рьян уж было решил, поцелует. Он бы ее оттолкнул, конечно. До сих пор корил себя, что сам не удержался. Ночью, когда он прильнул к ее губам, то не он вовсе был. То вело его проклятье, оно жарко кипело внутри и рвалось наружу. Теперь Рьян такого не позволит! Однако ж не отпустил. Так и стоял, закаменев, держа ведьму в объятиях. Прервал их грохот и тонкий мальчишеский вой, торопливо сменившийся взрослой руганью: не дело плакать девчонкой! Надобно встречать боль, как мужчина, – матом! А случилось вот что: сивый лоточник раскачивал топорище, чая вытащить из стены, да каши мало ел, и силенок не хватало. Когда же наконец выдернул, не удержал и угодил обухом по пальцу на ноге. Катался в пыли, постанывал и поминал недобрым словом и того, кто топор в стену кинул, и того, кто вообще его придумал. Йага поспешила к раненому. Нагнулась, убрала челку с чумазого лба. – А еще б и добавить, чтоб не лез, куда не просили! – хмыкнул Рьян, вразвалочку приближаясь и подбирая злополучный топор. Ему отчего-то не нравилось, что ведьма положила голову пацана себе на колени и что-то шептала. Опять беду накликает! Мальчишка же смотрел волчонком. Кабы не сдерживал недостойные мужа всхлипывания, может, еще и отбрехался бы. Рьян ухмыльнулся: сам таким был, еще и похуже. Только одежда дороже да нос выше держал. – Он палец зашиб! – Сам вижу. Ничего, до свадьбы заживет. Пусть домой топает. Рьян запустил топор в прежнее место и попал метко, а лоточник шмыгнул сопливым носом. – Вот еще! Не пойду я домой, мне еще торговать! – Нельзя ему идти, – согласилась Йага. – Палец кривым останется. Надобно примочку сделать и полежать. Ты где живешь, друже? Мальчишка насупился: – У коровников… Тебе-то что? – Рьян! Отнесем его! – Вот еще! Еще чего! – разом возмутились парни. – Нечего меня, как ребенка… Сам пойду! – Видишь, он сам пойдет, – кивнул Рьян. – Вот пусть на все четыре стороны и… Спорить-то он спорил, но уже натягивал на потное тело рубашку. Что-то подсказывало, что с ведьмой ничего и никогда добром не кончается. – Он меня к тебе привел! Кабы не узнал да не помог, до завтра бы искала! – И я б о том не печалился! – А то и вовсе заплутала бы в этом вашем городище! Вот умора! Нормальный человек страшится в лесу заблудиться, а эта – в городе. И взаправду ведь боится, не врет! Натерпелась страху, пока искала северянина. Небось, из-за каждого угла ждала кровожадного жреца. Зря ждала – старый хрыч только по праздникам из своих хором выбирается, не удостаивает простых людей вниманием. Рьян свирепо выдохнул через ноздри и поднял пацана на руки. – Не хочу! Пусти! Может, лоточник чего и поломал, но брыкаться это ему не мешало. – Не надо! Йага ласково погладила его по щеке. – Ну что ты, что ты? Я помогу! Тот и унялся. И не понять: ворожба это али горячие загорелые пальцы не с одного Рьяна спесь сбивали. Так они и несли пацана: Рьян – на руках, а Йага за локоть придерживала и шептала, что все хорошо будет. А маленький воришка слушал да верил. Жил лоточник худо. За коровниками стояла не изба, а развалюха. Крыша просела, ступеньки по косились, двор зарос бурьяном. Рьян сразу решил, что живет мальчишка беспризорником. Нашел пустой домишко и поселился. Но когда вошел, низко пригнувшись, наперво заметил вялый мешок, свисающий с грязного стола. Пригляделся: не мешок вовсе, а человек! Женщина. Волосы светлые, как у их пострела, только еще грязнее, лицом похожа. Мать! И тут только в нос ударило дешевой брагой. Йага наперво распахнула ставни, впуская тусклый осенний свет и свежий воздух. Потом кинулась проверить лежащую, но Рьян и без того мог сказать, что та не мертва, а всего-навсего мертвецки пьяна. Огляделся в поисках какого-никакого ложа, не нашел и устроил лоточника на сундуке, верно, служащем кроватью. Тот сразу отвернулся к стене, ковырнул пальцем заусенчатое бревно. – Не надо было домой… – пробормотал он. Между тем ведьма убедилась, что женщина в Тень не собирается. Рьян ожидал, что начнет ее будить, ласково уговаривать, как только что сивого. Но вместо того девка размахнулась да влепила бабе такую затрещину, что та свалилась на пол. А потом еще и выплеснула ей в лицо холодную воду из кружки, кем-то заботливо поставленной рядом. – Отстань! Поколочу! – Баба попыталась уползти, но Йага поймала ее за ногу, притянула обратно и хлестнула по щеке. – Ты что это удумала?! У тебя сын маленький, а ты жизнь ему и себе гробишь?! Ну-ка вставай! – Не встанет она, – тихо сказал мальчишка. – Разве только вы еще бутыль предложите. Йага выскочила из избы, но не за бутылью, а еще воды приволочь. От второго умывания женщина крупно задрожала и села. Ведьма поймала ее взгляд, уже почти осмысленный, и повторила: – Что творишь?! У тебя сын! Живой огонек мелькнул и почти сразу потух. Хозяйка пожала плечами и легла прямо на пол. Сын – не сын… Ей уже все едино. Лоточник попытался встать, но Рьян упер ему в лоб ладонь, не давая двинуться. – Вы не думайте, мамка хорошая, – стыдливо оправдывался он. – Это она сейчас… А раньше! Просто как папка ушел, так и… Ну… Рьян сжал зубы. Вот же принесла нелегкая! Теперь они нипочем не сумеют отсюда убраться. Йага заупрямится, да у него и самого кулаки чесались кого-нибудь отлупить. Только покамест неясно, нерадивого отца или пьяницу-мать. – Разожги очаг. – Ведьма глянула на женщину так, что хоть в погреб прячься. – Рьян! Тебе говорю! – Раскомандовалась, лекарка! Очаг тем не менее затеплил, хоть и пришлось для того хорошенько поискать остатки дров по избе. Йага тем временем ползала по двору на четвереньках – только округлый зад в бурьяне мелькал! Набрала каких-то травок, скинула в погнутый котелок, закипятила. Рьян смотрел и не верил, что сейчас ведьма колдовством невинного ребенка отметит, а он не помешает. Да и, если уж по-честному, вовсе не ведьма замарала судьбу лоточнику. Родные отец и мать, не колдуны поганые. Люди! – Как звать-то тебя? Пацан шумно сопел и старался не шевелиться, чтобы не потревожить больную ногу. Он отозвался: – Иванькой… – Так что, Иванька, ты теперь заместо мужика в доме? – Что это заместо? – Мальчишка возмущенно вскинулся, но застонал и повыше поднял ногу, чтоб больше не задеть. – Я взрослый муж, уж как-нибудь семью прокормлю! Да уж. Малый, а норова на десятерых. Рьян одобрительно потрепал Иваньку по пепельной макушке. – По шее бы твоему папаше. Неужто никак не помогает? Иванька потупился. – Ему не до нас нынче. Ходит вон мимо с этой своей… Даже не взглянет. – Так что же, рядом живет и не знается? Я уж подумал, помер он. – Да лучше бы помер! – Злые слезы наполнили глаза, но пролиться им Иванька не дал – отвык плакать. – К доярке ушел! Через улицу! И как не было нас! Ровно околдовали его… – Все-таки всхлипнул, но Рьян нарочно отвернулся, чтобы не унижать юного мужа жалостью. – Да уж. Правда, ровно околдовали, – согласился он, чтоб не молчать. Тут и Йага подоспела. Смочила в отваре тряпочку и не глядела, что кипяток. Остудила у окна и принялась врачевать. – А что, – спросила она как бы между делом, – любили друг друга твои отец и мать? Иванька расправил впалую грудь. – Конечно! Как иначе-то дети родятся?! Северянин прыснул, пихнул ведьму локтем, призывая вместе посмеяться, но та глянула в ответ непонимающе. – И верно, как иначе? – сказала она. – Небось доярка та страсть как завидовала! – Да нет. – Иванька с интересом наблюдал за перевязкой. Боль отступала, становилось лестно, что лесная красавица с ним возится. – Она хорошая тетка была. В гости часто ходила, с мамкой водила дружбу. Гостинцы приносила. Только, как нарочно, я никогда на них не поспевал – все папке скармливала. – Как нарочно, – хмыкнул Рьян, и Йага согласно кивнула. – Что ж, случается и такое. А скажи-ка, Иванька, – ведьма завязала примочку на узел, – отчего у вас возле порога бурьян не растет? Везде растет, а у порога плешь. – А я почем знаю? Земля не родит, наверное… – Наверное. Где у тебя лопата? Мальчишка ошарашенно ткнул пальцем под скамью. Лопатой, конечно, называть эдакую утварь добрый человек постыдился бы. Но для дела сгодится. Йага вцепилась в кривой черенок, как волк в добычу, и выскочила наружу. Рьян едва нагнать успел. – Где копать? – спросил он деловито. А и сам мог бы догадаться: возле крылечка, у нижней сломанной ступеньки в самом деле оставался пятачок чистой утоптанной земли. Будто на весь двор рукой махнули, а здесь подчистую каждую травинку выпололи. Земля была плотная, тяжелая. Тяжелее, чем следовало быть. Ржавчина сыпалась с лопаты, трещал черенок. Ведьма пособляла: стояла рядом на коленях и отгребала выкопанное, не заботясь, что ногти поломает али платье запачкает. Иванька прискакал следом, опираясь на стену. И как раз вовремя! Потому что металл наткнулся на что-то и переломился. Йага продолжила рыть руками. Рьян взял обломок и опустился на корточки. – Щур, протри мне глаза! – первым закричал малец. В яме лежал платок в красных маках. Не потускнел от времени, только земля намертво въелась в ткань. Йага плюнула поочередно на ладони, потерла их друг об друга и приблизила к свертку, точно боялась ошпариться. А ведь только что в кипятке возилась – и ничего! Достала осторожно, стараясь не коснуться содержимого. А в платке белел кошачий скелет. – Гадина. Иванька едва не сверзился с крыльца от любопытства: какому мальчишке не интересна всякая дрянь, пусть даже мальчишка этот мнит себя взрослым мужем? – Где она… живет? Доярка эта? Рьян не узнавал задорный смешливый голос ведьмы. Хриплый, тяжелый. Слова едва не камнями падают – берегись, не то зашибет! – Где живет, спрашиваю?! Лоточник растерянно попятился. Кричали на него частенько, и он точно знал, что после криков жди тумаков. Но рыжий успокоил: присел на крыльцо, хлопнул по колену, приманивая мальчонку. – Надобно нам переговорить с этой бабой, – как мог равнодушно сказал он. – Проведи к ее двору. Иванька доверился, позволил снова взять себя в охапку. – Вон туда, – показал он. А дальше оставалось только бежать, потому что припустила Йага так, будто ее нечистики за пятки кусали. Яростная, задыхающаяся от скорости и злости – истинная ведьма! Ох и страшна! Недалеко от коровников налетела на какую-то нищенку. Та взглянула дочери леса в глаза, да как заорет! И немудрено! Сверкали те глаза ровно звериные, настоящее пламя в них бушевало! Нетрудно догадаться, отчего так взбеленилась ведьма. По большой дружбе требы Тени не приносят, жертвенное зверье под чужим порогом не зарывают. Не просто так отец Иваньки ушел из семьи, а с ним вместе и счастье. Увели. Нарочно увели, черным колдовством! Наконец нашли. Дом у доярки был – загляденье. Чистый, ухоженный, со свежим заборчиком. И побогаче соседних. Честным трудом такое хозяйство не наживешь! Йага не стала стучаться и докладываться. С разбегу налетела на калитку, снесла щеколду. Навстречу кинулись два здоровенных лохматых пса, но ведьма рыкнула, и охранники нетерпеливо заскулили, завиляли хвостами, кинулись лизаться. На скамеечке у дома сидели двое. Баба – кровь с молоком! – большегрудая, румяная. Платок повязан узлом вперед, как у мужней. А рядышком притулился мужичонка. Странный то был муж… Вроде и плечи широкие, и руки большие. А сидел ровно колом подпертый: голову опустил низко-низко, рубашка да и сам он весь повис на собственном хребте. Казалось, вот-вот завалится на бок, но все никак: придерживала незримая сила. Красивый был мужик когда-то, сильный. Ныне же усох. И червь, что глодал его изнутри, сидел рядышком, румяный да круглый, и лузгал семечки. – Вы еще кто таковы?! Ну-ка я на вас собак… Договорить доярка не успела, потому что Йага уже встала перед нею и швырнула наземь платок в маках. Кошачья голова отвалилась от скелета, выкатилась. Доярка ажно на скамью вскочила, чтобы ненароком не коснуться, а злющие псы запищали и забились в будки. – Ты! – Лесная ведьма диким зверем рычала. – Ты! Как посмела?! Так-то ты благодаришь богов за силу, что тебе выпала?! Баба затравленно озиралась, но ни Иванька, ни тем более рыжий северянин спасать ее не собирались. А ведь чуяла, поганка, что спасать придется! Столько лет помаленьку ворожила, то участок на общинном поле себе побольше вытаскивая, то отнимая у соседской коровы молоко, чтобы своя лучше доилась, то привораживая приглянувшегося мужика… И большая ли беда, если тот мужик усохнет за какую-то декаду и уйдет в Тень? Мужиков красивых в округе полно! Иванька шмыгнул носом и спрятал лицо на груди у Рьяна. Тот, кто дал ему жизнь, кто учил из дерева лошадок вырезать, сидел на скамейке, глядел перед собой пустым рыбьим взглядом и сына не узнавал. Доярка зашипела: – Прочь пошла, ведьма! И выродка мелкого забирай! Прочь, прочь! Она замахала на Йагу, и Рьян поклялся бы, что черные мушки вылетели прямиком из рукавов. Вылетели и направились к лесной хозяйке, но та не шелохнулась. Мелкие твари роились и премерзко пищали, еще миг – и облепили бы лицо. Рьян дернулся защитить девку, но мошки повисли в воздухе и зашуршали вниз семечковой шелухой. У доярки ажно волосы дыбом встали, приподнимая платок. – Сгинь! Сгинь, пропади! – заверещала она. – Прокляну! Прокляну-у-у! Но куда тягаться злобной бабе с дочерью леса? Пусть желчи ей и достало в чужую семью влезть, а все ж истинного колдовства эта ведьма не знала. Она только начала шептать себе под нос (не то взаправду проклинала, не то попросту ругалась), а Йага уже безбоязненно приблизилась и сдернула доярку со скамьи. И не останавливали ее ни угрозы, ни плевки. Да что уж, и боги бы не остановили! С доярки же разом пропала вся красота. Румянец оказался всего-навсего свекольным соком, и он стекал вместе с холодным потом. Круглые щеки, что казались наливными яблочками, обрюзгли, посерели. Вся она стала ровно тесто перебродившее. – Сама, – холодно приказала Йага. – Сама жри свое проклятье, не то я его тебе в глотку запихаю. Баба вконец обезумела. Узорный платок с узлом вперед съехал набок, из-под него выбивались тонкие безжизненные пряди, от пота потемнела рубаха. – Убью! Она ринулась, готовая вцепиться девке в волосы, глаза выцарапать. Но та вдруг наклонилась, подхватила останки кошачьей тушки. От ладоней повалил дым, запахло паленым… А затем Йага грудью на грудь встретила городскую ведьму, обняла, как подруженьку, и отступила. В руках у доярки остался платок в маках, а в нем треба темным богам. И что платок, что сами кости на глазах тлели, превращаясь в пепел. Баба заголосила, отбросила от себя сверток, но тот словно прилип. Пепел осыпался крупными хлопьями, а ведьма кашляла, вдыхая их. Темные боги зорко следят за теми, кому помогли. Они не допускают ошибок. – Ты! – Ошалевшим взглядом доярка наткнулась на напуганного Иваньку, которого баюкал в объятиях северянин. – Ты ее привел! Она кинулась к мальчонке. Разорвала бы на части, зубами бы грызла! Но Иванька покамест был под защитой Рьяна. И тот излишней добротой никогда оделен не был. Поганую ведьму он встретил кулаком. Та упала навзничь, закаталась по земле. – Лю-у-у-у-ди! Помоги-и-и-и-ите! Уби-и-и-или! – жалобно заскулила она и закрутилась волчком. И до того быстро закрутилась, что подняла целое облако пыли. Облако загустело, паутиной окутывая колдовку, съежилось… И наконец вместо полной жизни доярки осталась лежать плешивая старая крыса. Она показала мелкие зубы, прыгнула, но Рьян топнул, и крыса, запищав, скрылась в доме. – Крысе и жизнь крысиная. – Йага спрятала руки за спину и смачно плюнула на порог. А мужик, до того сидевший как кол проглотивши, вдруг встрепенулся. Упал на четвереньки, содрогнулся от спазма и изверг из себя вонючее черное месиво. Опосля вытер заслезившиеся глаза, поднял голову… – Иванька, ты?! – Батька? – Маленький лоточник недоверчиво сощурился. – Узнал никак? – Иванька! О том, как отец и сын плакали да обнимались, и говорить не след: не мужское это дело – слезы. Рьян так и вовсе от эдакого зрелища весь закаменел и напрягся. Взял за локоть свою ведьму и повел со двора. – Стойте! Стойте! Иванька вырвался из отцовских объятий и неуклюже, на одной ножке, поскакал за ними. Прижался к бедрам Йаги и сказал: – Ты только приходи еще, ладно? Я добра маленько наживу и отблагодарю тебя как следует! И густо покраснел.