Глава 9. Медуницы

Руки Йага пыталась прятать от Рьяна. Были они в ожогах, красны. Кожа слезала клочьями, а местами так и вовсе покрылась кровяными волдырями. Но ведьма так спешила попасть в Медуницы, покуда строптивый молодец не передумал, что останавливаться да лечиться не решалась. Ну ожоги, велика беда! Там матушка хворает куда как страшнее, а они без того в городе задержались! Надобно торопиться… Потому рыжий заметил неладное, только когда они покинули Чернобор, минули поля и опушку и уже пересекли рощицу. – Что там у тебя? – спросил он. Йага скорее сунула ладони под передник. – Ничего. Так, маленько поранилась. Рыжий не ответил и будто бы вовсе не заинтересовался, но, стоило Йаге зазеваться, поймал ее за запястье. – Щур, протри мне глаза! Что это такое?! Ведьма попробовала стыдливо отдернуть искалеченные руки – не выпустил. – Не удержалась, схватилась за проклятый прах… Вот, ожглась. Ты не бойся, это пройдет! Сейчас просто недосуг… – Бояться? Вот еще! – фыркнул Рьян. Фыркнуть-то фыркнул, но на предплечье у Йаги словно клещи сомкнулись. – Болит небось? – Не очень, – соврала девка. Ну и подумаешь, что болит! Стерпится. В горле у проклятого зародился рык. Он подтащил ведьму к ближайшему пеньку и велел: – Сядь. – Некогда рассиживаться! Там матушка! – Не помрет твоя ведьма! Тут он, правду молвить, угадал. Заморить Зорку надо было еще постараться, иначе Йага вовсе не оставила бы ее под присмотром одного лишь домового. Но разве ж можно ее, хворую, заставлять ждать? Колдовка поднялась, но Рьян надавил ей на плечи. Потом еще раз и снова. – Сядь! Иначе одна пойдешь! Вот и сиди. Он прошелся из стороны в сторону, что-то выискивая в жухлой осенней траве, дважды наклонялся, срывал и совал за щеку. Наконец вернулся и сплюнул в пригоршню жеваную подорожную зелень. Показал знак, мол, дай руку, и Йага послушалась. О чудесных свойствах этой травки она, конечно, и сама знала. Знала также и о том, что она не лечит, а только унимает боль. Но объяснять это Рьяну не стала. Девка покорно ждала, пока северянин размажет кашицу по ожогам, опосля позволила ему оторвать тесьму от передника на перевязку. Но смотрела она все это время не на больные руки, а на него. Бледный, сосредоточенный. Золотые серьги подрагивали в ушах, между бровей залегла глубокая морщинка. И ожог на щеке навроде того, который она сама по глупости заработала, только вроде больше стал… – Откуда знаешь про траву? Рьян ухмыльнулся половиной рта, той, которую уродовал колдовской шрам. И сразу стало ясно, какую боль ему самому пришлось унимать чудесным снадобьем. – Я, когда проклятье свое заработал, по лесам долго прятался. А метка огнем горела. Увидел, как зверье эту травку жует, ну и тоже… Полегчало? – Полегчало, – кивнула девка и не стала уточнять, что не от лекарства даже, а от ледяных прикосновений. Он погладил розовый шрам, который сам же невольно и оставил, когда впервые обратился в лесу, и помрачнел. Укус ведьма залечила тем же вечером и думать о нем забыла. А Рьян вот помнил. – Так-то. С этими словами рыжий поднес ее ладони к губам и поочередно поцеловал. А после округлил глаза, сам ошалев от содеянного. – Это я… Случайно! – Гордый Рьян покраснел, как тот Иванька. – Мама в детстве так, если ссадина… Ну и я… Задумался… Он дернулся вскочить, и стало ясно: выпусти – побежит до самого края бора, а то и дальше, спасаясь от мнимого позора. Потому Йага покрепче вцепилась в руки Рьяна. – Добрая у тебя матушка, – спокойно и тихо проговорила она. – Добрая… была. Как так вышло, что пальцы зарылись в рыжие волосы, лесовка и сама не поняла. Разобрала давно нечесаные вихры, убрала за уши, любуясь блеском серег. А Рьян весь задеревенел. – Верно, крепко тебя любила. Рьян едва заметно шевельнул непослушными губами: – Крепко… Ожог лежал на его щеке мрачной тенью. Так и тянуло позвать солнышко, чтобы прогнать ее. Но одним лишь солнцем проклятье не истребишь… – А что отец? Краткий миг, когда казалось, что рыжий вот-вот признается в чем-то важном, минул. – А отцу и без меня было кого любить, – жестко отрезал он и встал. – Ну, пойдем, что ли. Куда дальше? Медуницы стояли по другую сторону леса. Пешком идти – замаешься. А уж если тщишься поспеть до заката, чтобы уже с первыми лучами утра собрать волшебную росу… – Туда, – мотнула ведьма головой. – Но мы не своими ногами пойдем. – А чьими же? Лошади-то меня не шибко любят. – И не лошадиными, – лукаво улыбнулась Йага. Встала, повернулась к чаще и залихватски свистнула в два пальца. Сначала стало тихо. Оно по осени в лесу и без того нешумно, но тут будто листва шуршать перестала, а ветер не решался тревожить голые ветви. И когда стало совсем уже невмоготу ждать, раздался треск. Далекий, оттого более грозный. Рьян сначала недоверчиво вскинул брови, потом взялся за девичий пояс и потянул назад. – Пойдем-ка… Треск приближался, а с ним вместе угрюмое ворчание крупного зверя. Ведьма стояла довольная и знать не знала, чего это рыжий уже присматривает деревце, на которое можно забраться. – Куда, стой! Она захохотала и ломанулась аккурат в заросли, из которых неотвратимо катился на них грохот. И навстречу ведьме вышел… здоровенный вепрь. Рыжий до белых костяшек стиснул рукоять колдовского ножа и кинулся наперерез, но ведьма вовремя перехватила молодца: – Это друг! Друг был страшен! На такого не с кухонным ножом надо, а с самострелом и рогатиной, и лучше вдесятером. Был он до того огромен, что боками раздвигал молодые деревца. Копыта глубоко врезались в остывающую землю, а клыками впору было не добычу искать, а нерадивых охотников нанизывать. К тому ж был он вонюч, грязен и волосат, каким и полагается быть дикому зверю. Но лесовку это не остановило: она пала на колени перед кабаном и звонко чмокнула здоровенный подвижный пятачок, запачкав землею собственный нос. – Ну что стоишь? Садись! Я же обещала, что своими ногами не пойдем! Пятачок ходил ходуном, втягивая запах незнакомца, а хрюкал вепрь столь грозно, что навряд кто-то решился бы к нему приблизиться. Кто-то, но не Рьян. Этот хмыкнул и вразвалочку подошел. Дал обнюхать сжатый кулак и примерился влезть верхом. – Умом ты, верно, повредилась, – буркнул он и докончил, хватаясь за жесткую шерсть: – Да и я с тобой вместе. Но первой подсадить пришлось Йагу: зверь ни в какую не желал брать всадника, покуда не почуял на спине ведьму. И надо признать, девка нарочно лезла дольше нужного. Рыжий северянин сначала вроде случайно, а там уже и нахально придерживал ее под ягодицы, и неприятного в том не было ни крохи. Когда же Рьян сел позади и прильнул к ней всем телом, Йага и вовсе онемела. Вроде и тощим был северянин, и вредным, и кожа его ледяная… Но как вцепился в холку, прижав Йагу локтями с боков, как задышал в шею… Да и ехать удобнее: не сползаешь ни вправо, ни влево, а когда заваливаешься назад, молодец только шипит недовольно, но все одно удерживает обоих. Так и смазался лес в одно бурое пятно. Не было ни болотца, ни оврагов, ни круглого озерца. Был только Рьян позади, крепко прижимающий ее к себе, дыхание его было и жилистые руки. И все хотелось, чтобы руки те стиснули ее еще крепче, так, чтобы косточки затрещали. И чего-то еще хотелось, а чего – поди разбери… Когда впереди замерцала река, ведьма не захотела слезать. Утешало лишь то, что обратно им тоже предстояло добираться верхом. Рьян спрыгнул первым и вроде уже осматривался, а все одно помог Йаге спуститься, как бы по привычке. Потом опомнился и скривился, видно, сам себя ругая. Кабан на прощание пожевал его штанину, но требовать платы за услугу не стал, пошел обратно в чащу. Йага же потянула северянина к берегу. Там, в камышах, покачивалась лодка не лодка, но все ж какой-то плот, и при нем единственное весло. – Медуницы на том берегу. Рьян вздохнул, но не заставил себя упрашивать. Выволок из зарослей лодчонку, примерился к тяже сти весла. Бортов у лодчонки не было – доска и доска, только что широкая и формой схожая с ладьей. Ведьма уже успела скинуть обувку. Ее не брали хвори, не страшила холодная вода – задрала повыше юбки – и прямо в реку. Северянин же предпочел ступить на борт аккуратно, не замочив портов. – Куда? Йага показала. Устроилась она у его ног и старалась особенно не шевелиться, чтобы не раскачивать суденышко. А Рьян стоял в полный рост и правил, и челюсть его отчего-то сжималась все сильнее, очерчивая скулы и подбородок. Она наблюдала за ним из-под лохматой челки и гадала, откуда бы мог явиться в их края проклятый. Ясно, что ни друзей, ни семьи у него в Черноборе нет, да и на соседей он смотрел так же неприязненно, как они на него. Хотя навряд Рьян попал в жернова немирья Севера и срединников: был он ненамного старше самой лесовки, а она о вражде царствий только в самом детстве слыхала. Стало быть, не война закинула молодца в чужие земли, маловат он был для сражений. Однако ж топор метал ровно в цель, не промахиваясь, правил лодчонку так, словно на воде рос, а вел себя, будто все вокруг холопы какие. Тайна… Солнышко потихоньку катилось к горизонту, разливая по реке алое зарево. Весло неслышно загребало то с одного борта, то с другого, и только темные щупальца водорослей щекотали деревянное дно. Из тумана на другом берегу едва заметно проступали домики, но над водой далеко разносился далекий хор живого селения: жаловались козы, ругались петухи, перекрикивались соседи. Одуряюще пахло медом – не зря селение носило свое название. Йага прислонилась спиной к коленям проклятого. – Правишь, словно у воды рос. – Я и рос. – Рьян без плеска опустил весло и докончил: – До двенадцатой зимы. – А потом? – подсказала Йага, когда поняла, что по своей воле молодец больше ничего не расскажет. И слепой бы заметил, что северянин ответил без охоты. Но бежать было некуда, а ведьма продолжала испытующе глядеть, ожидая ответа. – А после не жил, – проворчал он. – К нам приехал? Рьян стиснул зубы так крепко, что Йага с трудом разобрала: – Привезли. – А родичи что? Рыжий сморщился, не ровен час, прыгнет в воду и отправится обратно вплавь. Но от расспросов его спасло иное. Весло, до того неслышно взрыхляющее неспокойную поверхность реки, царапнуло по чему-то, и плот покачнулся. Не расставь молодец ноги шире да не смести вес, точно перевернулись бы. – Твою ж… бабушку! Рьян бы заорал, да голос от ужаса отнялся: прямо под их хилым суденышком темнело гладкое тело. Пятно расплывалось под плотом и продолжалось дальше во все четыре стороны. А у камышей, в изобилии росших по берегам, виднелся чешуйчатый горб. Гигантская рыбина шевельнулась, и река пришла в движение. Перекатывались волны, кипели отблески заката. А чудовище высунуло огромную голову с выпученными черными глазищами, открыло вытянутую пасть, схожую с клювом, и изда ло звук, от которого даже ведьме поплохело. Вроде и неслышный, а ввинчивался в уши иглами. Плот вдруг перестал казаться надежным. Он ходил ходуном, и удержаться на нем не было никакой возможности. Вода и небо поменялись местами, запахло железом… Рьян поймал лесовку за волосы, иначе она точно свалилась бы, и боль малость привела в чувство. Из носа у северянина капала кровь, но он не утирал ее, да и заметил ли? Он поднял весло подобно мечу и обрушил удар на скользкий черный бок. Весло разломилось надвое, а Йага вцепилась в штанину. – Стой-стой! Не бей его! Рьян сплюнул затекшую в рот кровь. – Что, этот тоже тебе друг?! – Нет, это речной хозяин! Его не след злить! Эту простую истину и без совета кто угодно уразумел бы. Рыбина подняла длинный хвост и ударила им по поверхности реки. Огромная волна метнулась к суденышку, легко вскинула его на гребень, и лодочку понесло аккурат к раззявленной пасти. Сильна лесная ведьма, всякое зверье знает, со всяким нечистиком водится. Но тут завизжала, ровно обычная девка, и обхватила ногу Рьяна. А северянин, между тем, стиснул обломок весла с острым краем, согнул колени, не пытаясь ни спрыгнуть, ни увернуться от чудища, и, когда казалось, что вот-вот страшный клюв оторвет одному из чужаков какую-нибудь съедобную часть тела (а для чудища таковыми частями были все), размахнулся и ткнул обломком в черный глаз. Всем весом он надавил на остатки рукояти, направляя плот в сторону от лобастой башки, и суденышку этого хватило, что бы скользнуть мимо и врезаться в илистый берег. Йага и Рьян не удержались, плашмя рухнули рядом, а рыбища вдругорядь обиженно шлепнула хвостом и скрылась. На берег высыпали привлеченные шумом жители. Низкорослые и кряжистые, как большинство срединников, они все же отличались от тех, кто обыкновенно обращался к лесным ведьмам за помощью. Наперво – одеждой, почти все обрядились в шкуры, да к тому ж не выделанные толком, а сохранившие форму зверей, с которых были сняты. Иные и вовсе привешивали беличьи и ласковые шкурки к поясам как украшения. Словно маленькие засохшие трупики… Йага спешно отвела взгляд. В Черноборе все больше носили лен, а если и красовались мехами да кожами, то красили их и убирали всякое сходство с живыми существами. Оттого встретившие гостей обитатели Медуниц походили на дикарей. Но всех страшнее был рослый мужик с проседью в бурой бороде. На его плечах висела самая настоящая медвежья шуба, хотя и видно было, что надетая впопыхах. Мужик шел сквозь толпу легко, раздвигая зевак широкими плечами, как давешний кабан – деревья, и на ходу поправлял оскаленную морду, призванную служить капюшоном. Голос у бородача оказался не хуже. – Кто таковы? – спросил он, горой возвышаясь над пришлецами. Рьян все еще тяжело дышал после пережитого. Он перевернулся на спину, снизу вверх посмотрел на мужика и, видно, не впечатлился, потому что пихнул Йагу и велел: – Ну, говори. Ведьма же проявила куда больше почтения к вождю. Она встала, отряхнула юбку, поправила передник, после чего отвесила поясной поклон. – Не гневайся, отче, что явились без спросу. Нужда великая нас к тебе привела. Матушка моя хворает, надобно добыть ей лекарство. И хворь то не обычная, от нее только роса с медуничной поляны и поможет. Вождь сдвинул брови и едва не оскалился, как медвежья харя, обрамляющая его лицо. – Идите-ка вы отсюда подобру-поздорову. Мы в Медуницах чужакам не рады. И не врал: чужаков здесь и правда не жаловали. Настолько не жаловали, что и жениться от века предпочитали на своих, знакомых. И уж не это ли привело к тому, что порода вырождалась – рост у местных был на добрую голову меньше, чем у черноборцев, подбородки тяжелее, брови ниже, а некоторые из детей, цепляющихся за материнские юбки, уродились с изъянами. Йага точно приметила двух кривеньких мальчишек. Из Медуниц к ним с Зоркой за лекарствами не ходили. Из Медуниц предпочитали не уходить вовсе: ведь что там страшное может делаться за рекой? Йага с трудом проглотила ком в горле и молвила: – Мы не чужаки вам. Дозволь доказать и войти в Медуницы гостями. Вождь обернулся на своих, но те совета не дали. Зареченские же казались безобидными, только что очень уж непохожими на нормальных людей. У паренька имелся при себе нож, девка совсем безоружная. А что спаслись от водного стража, так свезло просто. Вождь махнул рукой: – Доказывайте. Ведьма широко улыбнулась и повернулась к Рьяну: – Обратись. Тот побледнел сильнее обычного, аж кровь от губ отлила. – Что? – Обратись, – повторила девка, продолжая улыбаться. Рьян медленно поднялся. Ноги не слушались. – Ты хочешь, чтобы я перекинулся? – тихо спросил он. – Ну да! – Йага вцепилась в ворот его рубахи и горячо быстро заговорила: – Они тут зверью поклоняются, видишь шкуры? А всего больше медведю. Считают, что от его рода и пошли, потому из леса не выходят. Мне матушка сказывала, я сама к ним ни разу не ездила… Рьян негнущимися пальцами отстранил ее руки. – Так для того я был тебе тут нужен? Для того вела? Чтобы я по приказу зверем вокруг тебя бегал, как на ярмарке?! Откуда взялась его бессильная ярость? И тоска в глазах, от которой ведьме самой взвыть захотелось? – Ну я же… – Она растерянно взялась за рукоять колдовского ножа. – Вот же… Ты теперь, когда хочешь, можешь, и не больно совсем… Рьян запрокинул голову, словно ожидая ответа на немой вопрос от неба. Но по небу растекалась багровая клякса заката, оно было немо. – Когда хочу, – горько согласился Рьян. – И не больно. Он вынул из-за пояса нож и вонзил в топкий берег. Отступил малость и принялся раздеваться под внимательными взглядами медувинчан. Не беспоко или его ни смешки девок, ни недовольное шипение мужиков. И даже румянец на щеках Йаги не порадовал. Он снял и аккуратно сложил рубаху, за нею сапоги и порты. И кувыркнулся через нож. Вот и стал молодец зверем. Медведь сурово оглядел теснящихся вокруг людей и величаво двинулся к ведьме. Ткнулся носом в ее ладонь. Медведю, в отличие от Рьяна, лесовка нравилась. Дальше случилось то, чему и следовало: вождь первым пал на колени перед проклятым: – Прости, господине, не признал! Проходите, гостями дорогими будете! Йага отжала край намокшего в реке передника и задумчиво протянула: – Вот так просто? Страж речной не шибко нам радовался… – Так то он нас от чужаков защищал! Тоже не признал, кто явился. Ведьме подумалось, что рыбина, дай ей волю, утопила бы что медведя, что человека, что хозяйку леса. И вздрогнула, представив, как чудище потащило бы ее ко дну. – Сами-то не боитесь такого соседства? – А чего бояться? Страж нам защита, а не помеха! Да и не дураки мы к реке после заката соваться… Но вы проходите, проходите, гости дорогие! Господине, не откажи! И ты, и женка твоя! Йага почесала густой мех на холке и хмыкнула: – Слышал? Женка! Медведь, конечно, слышал, но равнодушно встряхнулся. Ему все было едино, пока ведьма довольна. Перекинувшись обратно, молодец остался молчалив и хмур. – Рьян? Йага вложила свою ладонь в его, хоть ожог и болезненно вспыхнул от касания, но рыжий резко дернул подбородком и вырвался. Ничего не говорил медувинчанам, каждый из которых постарался по дороге ему поклониться, а кто посмелее, так и за плечо тронуть. Дал вождю обмести невидимую смертным паршу, что могли они, по неразумению, принести из-за реки. Маленькая метелка из малиновых веток пробежалась вдоль хребта и обмахнула ступни. И безразлично позволил ввести себя под низкую крышу общинного дома, усадить под алтарем. На Йагу он не глядел. Зато Йага, напротив, глядела только на него, забывая дивиться странному, слишком большому строению. В Черноборе селились малыми семьями в домишках на комнатушку-другую. Здесь же предпочитали не разделять род: занавесь делила общинный дом на мужскую и женскую половины, а все постройки, которые издали девка приняла за жилые, служили для хозяйственных нужд. Стол тоже был один на всех. Длинный и низкий, садились за него на пятки, а не на скамьи. Женщины торопливо несли снедь, сготовленную для вечери. Расставляли тарелки, аккуратно, чашечкой вверх, раскладывали ложки. Под алтарем стояло единственное высокое место для вождя. Ныне его уступили Рьяну. Северянин взошел по ступенькам и невозмутимо устроился, словно полжизни провел, презрительно взирая на простых людей, что вечеряли на высоте его колен. Вождь налил из большого чана приторно пахнувшего питья и поднес прародителю: – Не побрезгуй, господине! Северянин чашу благосклонно принял, но пить не захотел, мало ли? Упер дном в бедро и продолжил сидеть. Однако же, пока не пригубил, медувинчане не осмеливались приступить к трапезе. Глядели на него выжидательно, да и здоровенный бородатый вождь будто уменьшился размерами и неловко переминался с ноги на ногу. Йага ждала, чтоб Рьян поймал ее взгляд. Она бы кивнула ему, подсказывая, что не отрава какая в чаше, а обычная медовуха. Но проклятый в ее одобрении не нуждался. Криво ухмыльнулся и отпил. Вождь, звавшийся просто Медвежьим сыном, с благодарностью забрал плошку и позволил односельчанам взяться за еду. Йаге страсть как хотелось переговорить с Рьяном, расспросить, отчего он озлился, но ее усадили на женскую половину, а когда пыталась выйти из-за стола, шикали. Так что пришлось слушать жалобы медувинчанок. А жалоб у них имелось на любой вкус: у кого дитя грудь брать не желало, у кого меньшой братишка мучался кашлем, кто от молока животом страдал. Забот хватало. – Так пошли б к Чернобору, спросили б лекаря, – не выдержала ведьма. Женщины только что прочь не побежали. Уйти не решились, но шарахнулись, образовав возле пришлой девки пустые места. – За реку?! – в ужасе ахнули они. – Ну за реку. Что такого-то, коли нужда? Седая бабка плюнула в Йагу. Кто помоложе, кинулись успокаивать старуху: негоже обижать супругу господина! Но ведьма не обиделась, спокойно вытерлась рукавом. – А как еще-то? – Как предки завещали! – пробухтела бабка. Она запоздало сообразила, что хватила лишку, и теперь опасалась, как бы девка не пожаловалась мужу. – Испокон веку тута жили, скот держали, кормились своим трудом. Только потому до сих пор и не заразились заречной скверной! Йага поперхнулась суховатой лепешкой, которые здесь подавали заместо хлеба. – Это ж какая за рекой скверна? – А такая! Брат на брата войной идет, отец сына рабом продает, мать дитя родное бросает! Скверна там, как есть скверна! Неужто сама не разумеешь?! И как это тебя, глупую такую, господине выбрал женой?! – Да он не… И запнулась. Ну как старуха правду говорит? Это ведь там, в Черноборе, живет страшный жрец и люди, готовые девицу живота лишить ради собственного достатка? И теперь скверна и в лесную хозяйку проникла, когда та в город сунулась! Уж не потому ли матушка заказывала из лесу выходить? А заболела не потому ли?! Да еще и рыжий этот, величественно принимающий почести и возлагающий длань на просителей! Последней каплей стала совсем юная девка… Хотя какая ж она девка, коли с округлым беременным чревом и глубокими тенями под глазами? Она подошла тихохонько, стараясь не привлекать к себе внимания, и, недолго думая, пала на колени перед Йагой. – Матушка, не изволь злиться! Дозволь просить тебя… Лесовка помимо воли зыркнула на старуху, что в нее плюнула. Вот, де, как надо уважение выказы вать! Потянула девицу присесть рядом, но та испуганно замотала головой: – Матушка, не серчай! Беда у меня! Попроси, чтобы господине благословил! Уже который день маюсь, никто помочь не может, а дитя… – Да что у тебя?! – нетерпеливо прервала ведьма сбивчивый шепот. – Кричит, мается… Не спит, не ест… Жар… Спасу нет! И давай биться лбом об пол, так просто и не удержишь! – Сколько дитю? – Зимний он… Скоро год как родила. – А от Рья… господина чего хочешь? Да встань ты, болезная! – Пусть хоть на лобик ему подует… Хоть посмотрит! Одна надежда у меня! Йага представила, куда северянин пошлет напуганную мать, если та попросит подуть на ребенка. Навряд бедняжка слова-то такие знает. А то и вовсе за проклятие сочтут, с местным-то страхом перед всем чужим. – Веди, – коротко велела ведьма. – Но господине… – Сначала я проверю, что там у вас. Ты же не хочешь отца рода тревожить по пустякам? Женщина торопливо осенила себя защитным знаком: – Что ты! Что ты! Туда, матушка… За женщинами особенно никто не следил, так что и исчезновения Йаги не заметили. Куда там! Надо же северянину колено поцеловать, поднести очередную чашу медовухи, тронуть носки его сапог… Так и скрылись они на бабской половине, и потом еще долго шли в глубину дома. Окон тут не делали, так что света едва хватало угадать направление. – Что ж ты ребенка в темноте и пыли держишь? – Йага запнулась обо что-то и упала. – Ему б воздуха свежего… Девчушка подскочила, помогла встать и виновато отряхнула юбку ведьме. – Кричит же… Мужчинам мешает. Негоже… – А что, те мужчины сами не кричали, когда малыми детьми были? Тоже мне… Девчушка и не поняла, за что ей пеняют. – Ну как? Мешает же… Колыбелька нашлась в самом дальнем углу, еще и завешанная дубовыми шкурами, оттого, верно, и крик малыша казался писком котенка. Первым делом Йага сдернула шкуры да развернула слои пеленок, не дававшие ребенку толком дышать. – Где ставни у вас? Распахни. – Нету ставен… Мы светцы жжем… – Тогда окошко дымовое! Что там у вас? Девчушка мало не плакала от бессилия и растерянности. Но с ведьмой поди поспорь, и вскоре под потолком засветилось несколько отверстий. Тогда стало ясно, что ребенку и впрямь худо. Мало того что его мучал жар, так еще и челюсть отекла. Впрочем, замученная мать выглядела немногим лучше. Йага кинула шкуру под пятно света, положила ребенка и принялась осматривать, вытягивая ручки и ножки. Малыш был на удивление крепенький, может, даже крепче, чем полагается годовалому. Чудо, что мать выжила при родах, сама-то худенькая тростинка! Но страннее всего был не вес малыша, и не горячка. Ведьма только что не осквернила дите бранными словами. – Дурни вы! Неужто никто не заметил?! – Чего, матушка! – У тебя сын годовалый? – Да… – А зубки где? Девчушка хотела ответить, но заместо того густо покраснела. Ни один зуб у годовалого малыша и впрямь не прорезался, зато десны распухли и покраснели так, что ажно рот не закрывался. Оттого и жар, оттого и бессонница. – Чем лечили-то? Девчушка бегом побежала прочь и так же бегом вернулась, вывалив перед Йагой охапку травок и чашек с отварами. – Сын Медведя сам приходил, дул ему на лоб… И… – Руки бы вам поотрывать! Няньки… Ведьма хмуро перебрала примочки, половину откинула за ненадобностью, за веничек из желтых цветов отвесила молодой матери оплеуху. – Вот эти две смешаешь и закипятишь. Будешь мазать ему десны, поняла? – Поняла… – Пить не давай, но если проглотит, не страшно. А вот это… – Йага вытащила из ступки деревянный пестик и вручила малышу, тот сразу зажал рукоять маленькой крепкой ручонкой. – Это тебе. Ребенок оказался поумнее взрослых. Сразу зажевал новую игрушку. – Почаще на воздух выноси, что ты его, как нечисть какую, в темноте держишь? И упаси боги лечить дитенка у того, кто все это добро, – ведь ма кивнула на травы, – тебе дал. До Чернобора недалече, там врачеватели поумнее есть. А боитесь, так к лесным ведьмам идите. Живет в чаще одна молодая, сказывают, не по годам умна. – Лесовка собралась уже уходить, но задержалась и строго наказала: – И поспи. А не то… – подумала-подумала и припугнула: – Не то малый снова сляжет. – Благословенна будь, матушка… Но благодарностей Йага уже не слушала. Ее распирало от досады, хотелось уткнуться в чью-нибудь грудь и сказать, какие дурни обитают в Медуницах! И она точно знала, кто кивнет и согласится. Скажет, мол, не только в Медуницах, а и вообще везде. Но Рьяна вместе с пирующими не оказалось. Зато сын Медведя, склонившись в три погибели, наблюдал за чем-то в щель единственной двери в доме. Аккурат под алтарем, за местом вождя, медувинчане обустроили божью ложницу. Ее-то и сторожил вождь, ажно приплясывая от нетерпения. Когда Йага подошла, никто не решился остановить матушку. – Чего это вы? Сын Медведя и не подумал испугаться. Он счастливо доложил: – Господине благословит нас своим семенем! – Что сделает?! Едва не задохнувшись от бешенства, ведьма оттолкнула мужика и распахнула дверь. Вот уж не думала, что то, что предстало ее взору, заставит колени подогнуться в бессилии. Рьян лежал на огромном ковре, сшитом из звериных шуб всех мастей. А седлала его девка, и длинные волосы были единственным, что прикрывало ее наго ту. И, словно того мало, по краям шкуры сидели, ожидая своей очереди, еще две девицы. На щеках их пылал румянец, тонкие руки пытались прикрыть угловатые, едва сформировавшиеся в женские тела. Йага хотела молвить что-то. Что-то обидное и злое, что больно укололо бы северянина. Но язык отнялся. Она попятилась, свалила глиняный светец у двери. Светец разбился вдребезги на мелкие осколки, и только тогда Рьян заметил ведьму.