Глава 10. Пламень

Справедливо будет рассказать, что не от большой охоты Рьян пошел в комнатушку под алтарем. Медвежий сын раскланивался перед ним весь вечер, так и эдак намекая, что ночь господине может провести в божьей ложнице и то станет для них великой честью и дорогим подарком. Подозрительный северянин вначале ожидал подвоха. Мало ли какие у них тут обычаи? Вождь вон в медвежьей шкуре ходит, так что, может, для них самой большой честью станет вспороть ему брюхо. Но, когда лесная ведьма закончила трапезу и убежала на женскую половину дома, отчего-то стало все равно. Ей-то, лесовке, нет дела до того, чем закончится ночь для проклятого. Он ее в селение провел, а дальше будь что будет. Знал ведь, что не след доверять колдовскому отродью! Знал, а снова купился на девичьи слезы и уговоры! На лбу бы себе написать, что одни беды от баб… И ничуть Йага не краше, чем, например, вот эта, с русой косой, что знай подливала ему медовуху. Или другой, что подсаживалась ближе и ближе, с обожанием смотрела и трепетала ресницами. Нет, ну ежели по правде, то волосы у местных девок не так густы, и загар ложил ся неровно, пятнами. И, когда как бы случайно девка с косой трогала кончиками пальцев его ладонь, кожа ее не обжигала, как уголь… Рьян и не заметил, как чашу за чашей опрокидывал в себя медовуху. Он ведь здесь навроде скомороха. А и не только здесь. Что с двенадцатой зимы для названого отца был дорогим развлечением, что для медувинчан сейчас. И для Йаги тоже! Подумаешь, сжигает проклятье в нем все человеческое! Подумаешь, каждое утро Рьян боится глаза открыть и не вспомнить собственного имени! Для ведьмы он лишь тварь доверчивая и бессловесная. Хочешь в зверином обличье, хочешь в человечьем. И менять одно на другое можно сколь угодно. Приворожила ведь. Рьян вдруг со всей ясностью понял: приворожила. Быть не может, чтобы все мысли у молодца о лесовке были по доброй воле. И потому он не в силах противиться, когда она просит, потому медведь ее не порвал до сих пор, а щенком послушным ноги обнюхивает! Ну да ничего! Одна уже его приворожить пыталась, да слезла там же, где и села. И эту он вытравит из памяти, дайте только срок! Потому ли он позволил Медвежьему сыну заболтать себя и отвести в ложницу? Или потому, что медовуха оказалась крепче обычного? Или попросту не надо было заливать пустоту под сердцем хмельным? Так или иначе, а под алтарь Рьян взошел по своей воле. И отчего-то совсем не удивился, когда вождь сказал: – Ты богами нам послан, господине! Семя твое взрастит новых сильных медувинчан, что станут славить тебя! Одари же наш род своею благодатью! Бородатый мужик согнулся в земном поклоне и спиной вперед вышел, а вместо него в божницу вплыли три девки. Одна с косой, что подливала брагу. Только волосы успела расплести и разложить по плечам. Две другие, что сидели рядом и глядели в рот северянину. Девки выстроились перед ним в ряд и по очереди скинули одежду. «Семя… Ну я дура-а-а-ак…» – запоздало догадался Рьян. – Будь милостив, господине! Подари нам сыновей. Первая девка двинулась к нему, хоть и сразу видать, что с мужиком прежде не была ни разу. Но то с обычным мужиком, а здесь – сам отец рода! Честь! Прелестница беспомощно замерла перед ним: сама не знала, что делать. Ждала, пока господине протянет когтистую лапу и сотворит нечто такое, о чем мечтает и чего страшится каждая. Но северянин… засмеялся. И только ему одному было ведомо почему. Потому что он, многажды возлежавший с женщиной, он, иным плативший, а иных бравший просто от скуки, он, давно научившийся отделять чувства от движения тела, пялился на голую молодую бабу и… не хотел не то что потискать, а и смотреть на нее. Красавицей, может, ни одна из вошедших не была, но девицы сияли очарованием молодости, которого ни у одной из женщин не отнять. И вот он глядел на них, а видел совсем другую. Гибкую, как лоза, до бронзы зацелованную жарким летним солнцем, со спутанными густыми волосами, в которых сам теряешься. Девка подалась к нему, Рьян же отступил, запнулся о шкуру на полу и упал, продолжая смеяться и хватая ртом воздух. И горечи в том смехе было хоть отбавляй, но кто ж ее распробует? – Господине? Она неловко присела на корточки, потом, осмелев, оседлала мужчину. А тот задыхался от веселья. И надо же было именно тогда отвориться двери! Стоило их взглядам встретиться, как Йага развернулась и стремглав бросилась бежать. И Рьян, только что готовый вовсе никогда не вспоминать ее имени, одним движением скинул нагую девку и кинулся следом. Ни испуганно отпрянувшего сына Медведя, ни пирующих медувинчан он уже не видел. Только гибкую фигурку, выскочившую во двор. Успело стемнеть, и здесь, за рекой, темнота была в разы гуще, чем в Черноборе, но проклятье сослужило добрую службу. Зрение и нюх обострились, запах лесовки повис в воздухе, и пойти по нему было не просто легко, а необходимо. Нагнал он ее на берегу. Ведьма стояла на краю мостков, таращась в густой надречный туман, а в белесой пелене не то плескал хвостом речной страж, не то игрались русалки. В голове мелькнуло страшное: вот сейчас сиганет в воду и поминай как звали, но Рьян тут же отбросил глупую мысль. Не станет ведьма топиться из-за какого-то мужика. Из-за него не станет. Холодный сырой воздух пьянил похлеще медовухи. Потому ли стало так важно подойти, обнять, утешить? Мостки скрипнули под его весом, и ведьма резко развернулась. Очи ее пылали желтым пламенем. Рьян неловко остановился и почесал в затылке. – Ты что это? – глупо спросил он. Знал он, что обыкновенно следует за такой вот картиной. Сейчас заплачет, закричит, начнет обвинять во всех грехах разом, реальных и надуманных. Но, против ожидания, Йага спокойно спросила: – А ты что? И только огонь в глазах бушевал так, что молодец кожей его ощущал. – Ты побежала. Испугалась чего? – Может, и так. Она стиснула кулаки, напряглась всем телом. И вместо того чтобы уйти да развлечься с тремя молодыми девками, Рьян двинулся к ней. Не дошел одного локтя и сказал: – Я не знал. – Что у девок под рубахой бывает? Решил проверить? – Не знал, что меня попросят… детей им настрогать. Ведьма стояла ровно, не позволяя плечам опуститься, и только богам известно, каких усилий ей то стоило. – А что, дети – дело хорошее. Медувинчанам взаправду свежая кровь не помешает. Да и ты, как я погляжу, не против был. – Был. Только… Да что он, в самом деле, оправдывается?! Ровно без жены женатый! Ничем он лесной ведьме больше не обязан, а что она его приворожила, так никто не заставлял! А она сделала шаг к нему. Подняла голову, испытующе глянула в глаза. – Только… что? Во рту у Рьяна пересохло. – Только не с ними, – хрипло прошептал он. Загорелая ладонь легла на его грудь. Вдвоем они стояли посреди тумана. Нет, посреди целого мира! Непроглядная пелена вокруг, тихая река, холодная промозглая осень, а у него кровь – чистый пламень! – Почему? Рьян не знал, что ответить. Почему лесная ведьма не шла у него из головы? Почему красивые бабы становятся безобразны с нею рядом? Почему хочется, как тот медведь, лечь у ее ног и вечно вдыхать пряный запах тела?! – Потому что ты меня приворожила. Ведьма челюсть уронила. – Что сделала? – Приворожила! Хотелось оттолкнуть, а то и ударить, но вместо того Рьян крепко сжал ее талию. – Ты приворожила меня, ведьма проклятая! Не могу думать ни о чем, сна лишился! Ты, ты виновата! Ненавижу! На костре бы тебя сжег, на части разрубил и закопал в разных частях света! Своими руками бы утопил… Многое еще хотелось ему сделать. Порвать, сожрать, кровь выпить. Но вместо того он жадно поцеловал ее, и Йага не попыталась отстраниться. Когда же он оторвался от горячих губ, тихо сказала: – Не привораживала. Сам виноват. – Врешь. Ненавижу вас. Все проклятое колдовство. Тебя ненавижу. – И, против сказанного, впился губами в девичью шею и вдыхал, вдыхал, вдыхал… – Одни беды от вас… – Не мы людей во славу богов убиваем. – Зато путников в чащу заманиваете. Скольких мертвянки задрали? Скольких утопил тот же речной страж? – Волка, что зайца от голода съел, ты тоже винишь? Что ж ему, от сути своей, по рождению данной, отказаться? Она уперлась в его грудь, но Рьян не разомкнул объятий. Только сильнее прижал. Пощекотал дыханием кожу возле ключицы. – Вот и ты тоже. – Я тебе обиды не чинила. – Нет. Ты хуже сделала. Той, что меня прокляла, я уже не доверял. А тебе… Ты заставила меня обратиться. Ведьма прильнула к его плечу и со всей силы укусила. Рьян зашипел, наглаживая больное место. – За что?! – А ты меня за что винишь?! Волк виновен, что он волк? Я виновна, что частью леса уродилась? Я не чинила тебе обиды! Так за что?.. – За что? – Он поймал ее за подбородок и заставил вглядеться в колдовской шрам. – Видишь? Видишь? Смотри! Пятно все больше. С каждым оборотом, каждый раз, когда проклятье берет верх, оно растет! Пятно и верно занимало уже не щеку от глаза до подбородка, оно теперь закрывало всю половину лица. От середины лба и почти до шеи – сплошь уродливый ожог, малость схожий формой с ладонью. – И что с того? – Сама не понимаешь?! От его взгляда кто угодно втянул бы голову в плечи. Кто угодно, но не Йага. Эта выстояла, как так и надо. – А ты скажи, я и пойму. Мысли читать не обучена. – Это ты так говоришь. На деле кто знает, – фыркнул Рьян. – Ты думала, мое проклятье – в зверя обращаться?! Тоже мне беда! И похуже видали. Мое проклятье – не обращаться в зверя, а становиться им. Его разум… или безумие… оно сильнее. Оно застилает меня, топит в темноте. Медведь становится главным, а я себя забываю. Он сжал ее плечи и встряхнул, чтоб лучше дошло. Но ведьма и тут не ужаснулась. – С каждым оборотом меня все меньше! – горько крикнул он. – Еще раз, другой – и меня вообще не останется! Я превращусь в зверя! Она погладила его по щеке, по красному колдовскому ожогу. – Тебя не становится меньше. Ты становишься собой, настоящим. Смелым и сильным. Тем, кто не боится ни врагов, ни… себя самого. Потому я так нравлюсь медведю. Потому он верит мне. Где-то в глубине души ты ведь тоже… – Это неважно. Проклятье становится больше, а я… От меня скоро ничего не останется. Йага обвела пальцем границу ожога. Та извивалась змеей, норовила то уползти, то укусить. – Кто сделал это с тобой? – А не все ли равно? – Мне – нет. Расскажи – полегчает. – Мне уже не полегчает… Рьян запрокинул голову, тщетно пытаясь рассмотреть за туманом звезды. Но небо срединников висело куда ниже, чем дома, оно прятало светила от недостойных людей. Рьян очень давно не смотрел на звезды. – Женщина. – Матушка сказала, той, кто тебя проклял, уже нет в живых. Оттого и заклятье такое сильное, сразу не снять. Рьян стиснул пальцами переносицу и отчего-то вдруг улыбнулся, хоть и больной была его улыбка. – Да уж. И верно, среди живых она больше не ходит. – Она была дорога тебе? – Я любил ее, – просто ответил Рьян. – Она была мне сестрой. Не по крови, но… Она одна в целом мире была мне дорога. С тех пор как меня привезли в Срединные земли. Но она хотела… больше. Горько, наверное, желать того, кто всем сердцем тебя любит, но не той любовью. Йага попробовала представить и ужаснулась. Разве бывает так, чтобы любовь приносила страдания вместо радости? – Она предложила мне себя. Нет, не так. Она потребовала, чтобы я любил ее, как мужчина женщину. Ты знаешь, как это, ведьма? Йага не зарделась. Ей, в лесу выросшей, нечего было стесняться, она сызмальства знала, что творится меж зверями, а то и людьми, укрывшимися в зарослях по весне. И, в отличие от городских девок, ничего зазорного в том углядеть не могла. Любовь, она и есть любовь, ее боги завещали. – А ты не стал? – угадала она. Рьян развел руками. – А как?! Я знал ее сестрой. Не смог. Да и не хотел. Но она… требовала. Ругалась. Грозила. И в конце концов… Я не знал, что она была ведьмой. Нынче думаю, что один такой наивный был. Отец ее, няньки… все знали. Но не я. Она сказала, что, раз не желаю ее любви, буду проклят. И ударила по щеке. Вот по этой самой. Тогда я стал зверем в первый раз. Хотя, наверное, и до проклятья им был. Йага тоскливо посмотрела в сторону селения. – Может, зверем и лучше, – задумчиво протянула она. – Не хочу туда возвращаться. Давай у поляны заночуем? – Окоченеем до утра. Холодало и впрямь быстро. К зябкости добавилась пронизывающая сырость, тело мигом забыло гостеприимное тепло очага и запросилось обратно в избу. – Я тоже не хочу, – согласился Рьян. По мокрой траве они пошли вместе. Не говорили ни слова, а все казалось, что протянулась меж ними невидимая нить, связывающая людей куда крепче бессмысленных разговоров. Луг потонул в густом тумане, не разобрать, луг ли вообще или озеро. Только торчащие из белой пелены стога сена давали понять, что идут они правильно. – Может, хоть костер развести? Замерзнешь ведь. – Ничего, не впервой! – Йага задорно подмигнула и с разбегу прыгнула в сено. Пошуршала там, поворочалась и устроила нору – не нору, а какое-то укрытие. – Залезай! Рьян крепко задумался. Тесная темнота манила его, потому он и медлил. Ну как не сдержит зверя и вновь обратится? Или натворит нечто того хуже? – Не боишься? – С чего бы? И верно, с чего? Рьян скинул сапоги и присоединился к ведьме. И такая она была искренняя, наивная, доверчивая, что сердце сжалось. Разве можно обидеть такую? Язык захотелось проглотить за все те злые слова, что наговорил ей. Но Йага будто и вовсе о них не думала. Лежала рядом, касаясь парня горячим бедром, и два слоя ткани, что разделяли их, казались недостаточной преградой, все одно обжигало! Сено пряно дышало горьковатым травяным духом, кололо сквозь одежду. Рьян бездумно вынул из густых волос ведьмы увядший колосок, но почему-то не отнял ладони, а так и оставил. Теперь он и сам, как тот колосок, запутался и, самое страшное, выпутываться не желал. А и как не потеряться в этом одуряющем запахе?! Как не обжечься о загорелую кожу?! Он повернулся на бок, всего только чтобы устроиться поудобнее, но губы сами нашли покатое плечо. Ее кожа пахла лугом. Свежескошенной травой, вспаханной пашней, сеном. И была горячей… нет, раскаленной! Он вдохнул этот запах и пропал окончательно. Пальцы скользнули по рукаву, обнажая плечо. – Ты что делаешь? – прошептала колдовка. Не шарахнулась, не отстранилась. Просто спросила, широко, любопытно распахнув глаза. – А разве не ясно? – Рьян привстал на локте, сноровисто распутал узел и распустил тесьму на ее вороте, раскрыл полы и прильнул к ключице. – Целую, – выдохнул он, глотая густой запах тела. – Зачем? – все так же шепотом недоумевала она. И ведь даже не дернулась, чертовка, когда рубашка совсем уж соскользнула на грудь. А Рьян захлебывался ее запахом, задыхался, дурел и все не мог остановиться, словно разум зверя вновь вытеснил его собственный. Ласкал гладкую кожу, скользил по ней ладонями, пил доверие, смешанное с огнем. – Потому что хорошо, – коротко ответил он. – Разве нет? Йага выгнулась ему навстречу, и Рьян едва слышно застонал. Проклятая лесовка крутила им как хотела, а он и рад! Изо всех сил втянул запах ее обнажившейся груди, подался вперед, нависая над ведьмой, стиснул бедра, собирая пальцами юбку в складки. – Испугайся, – попросил он. – Испугайся и прогони. Попросил… Потому что сам уже остановиться был не в силах. – Зачем? – Она зарылась пальцами в его волосы, притянула ближе, открыла рот, впуская внутрь. Когда Рьян, задыхающийся, прервал поцелуй, опалила дыханием ухо: – Хорошо же. Кто не обезумел бы после таких слов? Кто не развел бы в стороны мягкие бедра и не провалился бы в сладкое безумие?! Он впервые так ласкал женщину. Впервые пил ее удовольствие, как собственное, впервые тонул и не чаял спастись. Не было других. Не было тех, кем он овладевал быстро в хмельном угаре, не было тех, кто приходил к нему по своей воле, не было тех, кто брал деньги. Была только она. Извивающаяся, словно в бесстыдном танце, горячая, как уголек, гибкая, загорелая, вкусная. Капли пота стекали по коже, и он ловил их губами как драгоценный нектар, запахи смешались, плыли перед глазами, такие густые, что Рьян мог их видеть. И стоны ее – как песня. Единственная песня, которую он хотел бы слушать, покуда тьма не вернется на земли и не укроет их ледяным пологом. Когда она, обессиленная, упала на колючее сено и даже не попыталась поправить взмокшую одежду, Рьян впервые за долгие годы почувствовал счастье. Не одинокую холодную радость, знакомую северянину, не гордость, не злорадство. Счастье, от которого кровь вскипает в жилах, а глаза застилает поволокой. И после всего содеянного Йага не покраснела, не спрятала лица и не взвыла, как обесчещенная девка, не сумевшая удержать животной страсти. Она повернулась к проклятому и широко улыбнулась. – Я и не знала, что так хорошо бывает. И Рьян погиб. – Бывает еще лучше. Я покажу, – пообещал он. Во сне медведь сидел с ним рядом, положив морду на лапы, и не скалился. * * *Проснулся Рьян оттого, что рядом никого не было. Пропало живительное тепло, дарящее сладкое забытье, и он встрепенулся, готовый бежать в покамест неведомые дали. Бежать пришлось недалече: Йага плыла по утреннему туману, собирая в пригоршни росу, и аккуратно сливала ее в кожаный бурдюк. Солнце еще не встало, но первые лучи уже пронзали белесую мглу и плескались в крошечных серебряных каплях на траве. Луг оказался непростым: почти весь засох, но над жухлым ковылем возвышались зеленые стебли, которым холод оказался не страшен. За ними-то ведьма и явилась из своего леса. Всего больше хотелось окликнуть Йагу да поманить обратно. Зацеловать до припухлых губ, прильнуть к груди, снова заставить извиваться в бесстыдном наслаждении. Но Рьян не стал. Он просто смотрел, как легко ведьма движется в слоистой утренней дымке, наблюдал за уверенными руками, ждал, не мелькнет ли колено под заткнутой за пояс юбкой. Наверное, потому он и заметил их первым. Медувинчане шли к ним единой волной. Молчаливой и оттого более грозной. Первым, пощипывая изрядно заплешивевшую бороду, шагал Медвежий сын. И верно: кому первым, если не вождю? Следом мужики, безоружные, но суровые. И последними, суетясь сильнее прочих, женщины. Одну то и дело дергали за рукава – старуха норовила поднять крик. Господину и его жене селяне не удивились. Еще с вечера отправили мальчишку проверить, куда задевались дорогие гости. Найти нашли, но тревожить не посмели. Все-таки отец рода! Может, если повезет, таки благословит одну из девок сыном? Йага приложила ладонь ко лбу козырьком, но тоже не нашла, от чего тревожиться, и вернулась к своему занятию. Рьян же вышел навстречу. Так, на всякий случай. Пусть ведьма пока наполнит свой бурдюк. – Доброго утречка, господине! Хорошо ли спалось? Отчего не изволил под крышей остаться? – Сын Медведя поклонился, но старуха пихнула его локтем в бок, и мужик поспешно выпрямился. – Ты не думай, господине, что пытаем тебя! Просто спросить хотели… – Новый тычок заставил быстрее перейти к сути. – Тут вчерась дельце случилось… – Ну? Рьян с наслаждением потянулся, рубашка задралась, открывая живот, разрисованный чужеземными письменами. Что там еще придумали эти деревенщины? Помолиться прародителю с ними вместе? Лично перемешать поставленную брагу? Пересчитать пчел в ульях? – Не изволь гневаться, господине… Мужик робел, и старуха, бранящаяся вполголоса, не выдержала. Выскочила вперед и заголосила: – Женка твоя что удумала! Где ж это видано?! Жили, как предки завещали, горя не знали! Вся скверна от пришлецов, впустили себе на беду! Рьян ждал, чтобы сумасшедшую бабку снова кто-нибудь заткнул, но селяне теснее становились подле нее, вокруг вождя же народу оставалось все меньше. И старухе никто не перечил. Чутье подсказало, что сапоги стоит надеть сразу. – Так, – он лениво нагнулся за обувкой, – а по делу что? – А вот что! – Старуха топнула ногой, заслужив всеобщее одобрение. – Женка твоя что вчерась учудила! Знаешь небось? Рьян не сомневался, что Йага могла натворить такого, от чего потом не отмоешься. И, хоть не догадывался, что именно, невозмутимо кивнул: – Мне все известно. Я ж как-никак отец рода! – А коли известно, так скажи, господине, отчего дитю, которое она лечила чужим ведовством, сегодня хуже стало? Сглазила, как есть сглазила! Заразила заречной скверной и не пыталась того скрыть! Сама сказала! Ну? – Бабка подтянула к себе девчушку со спеленутым ребенком в охапке. – Повтори! Девчушка чуть не плакала, но подчинилась. – Матушка сказала… Коли я немедля не усну, дитя снова сляжет… И сын… Сын… Вы поглядите! Не сказать, что дитя выглядело плохо. Малыш крепко спал, засунув в рот деревянный пестик от ступки, но кожа его покрылась мелкой красной сыпью. – О, потная мошка! Йага подоспела вовремя или, если уж честно, совсем некстати. Ее сыпь не напугала нисколько, зато медувинчан название неведомой им болячки привело в ужас. Осела наземь напуганная мать, не зная, то ли отбросить от себя заразное дите, то ли крепче прижать к груди. Завизжала, впившись ногтями в щеки, бабка. Даже вождь, и тот предпочел отступить в сторону от ребенка. – Мы вот что решили… – Сын Медведя затравленно глянул на бабку, но та кивнула: продолжай, мол. – Ты, господине, справедлив и велик. Но вот женка тебя обманула. Скверной она заражена и малого тоже заразила. Ты ее нам отдай, на том и сойдемся. Рьян упер руки в боки. – Отдай! Вот так сразу? А если она мне самому по нраву? Йага хихикнула, пока еще не понимая, во что их втянула. – А я ж говорила, поспать тебе надо. Коли мать отдохнувшая, так и дитенку легче, – пошутила она. Старуха вцепилась в вождя. – Вот! Вот! Сама созналась! В реку ее, сторожу! Авось он защитит нас от скверны, как всегда защищал! Лесовка доброжелательно улыбнулась: – В реку? За обычную потницу-то? Да она к вечеру сама пройдет на свежем воздухе! В Черноборе ее и за болезнь не считают! Если и можно было окончательно убедить селян в своей виновности, ведьма то сделала. Вождь попытался схватить Йагу за руку, но Рьян, не задумываясь, хорошенько его по той руке ударил. И по всему было видать, что Медвежий сын после эдакой чести до весны ее мыть не будет. – Уважь детей своих, господине. Эту мы потопим от греха подальше, а тебе взамен другую женку дадим. У нас гляди какие! Еще и краше! Выбирай любую! Рьян искривил бровь: девки-то и правда принарядились для встречи. Неужто в самом деле на что-то надеялись? Он проглотил ком в горле, изобразил усилие мысли и сказал: – Вот что, вождь. Мне, вашему прародителю, – неловко кашлянул, – все дети одинаково любы. Но вы не по нраву. Велел я женке вас испытать, а вы то испытание провалили. Теперь не желаю в Медуницах оставаться, а в следующий раз явлюсь еще очень-очень не скоро. Вдохновенно врать у северянина никогда не получалось, но тут он расстарался. Обнял Йагу за плечи и величаво пошел сквозь толпу. И когда уже решил, что боги миловали, проклятая бабка заголосила: – Держи-и-и-и! – Прости, господине. – Медвежий сын достал спрятанную под рубашкой веревку. – Как нам тебя отпустить? Коли по своей воле оставаться не хочешь, так придется… Дожидаться, что там им придется, Рьян не стал. Порадовался, что обувку натянуть успел, покрепче перехватил ведьму и как побежит! Йага споткнулась от неожиданности, пришлось грубо вздернуть ее с земли и нестись дальше. – Вот тебе и прародитель! Вот тебе и дорогой гость! – на бегу ругался Рьян. Они мчали легко и привычно, перескакивая ямы и обгоняя рассветное солнце. Но селяне не отставали. Божество явилось в Медуницы! Как с ним расстаться? Если понадобится, так и силой удержать можно… И, ясное дело, на всякий случай не помешает уволочь подальше плот, на котором то божество прибыло. Рьян понял, что суденышко пропало, только когда по колено очутился в воде. – Господине, не дури! – издалека крикнул вождь. – Оставляй женку и возвращайся к нам! Речной страж все одно вас не выпустит! Одно радовало: медувинчане тоже не решались соваться в реку, пока солнце не взойдет достаточно высоко, чтобы спугнуть рыбину. Рьян прикинул количество разгневанных деревенщин, размеры речного стража… и предпочел последнее. – Переплывешь? – коротко спросил он у Йаги. – Проверим, – деловито кивнула та. Вождь кричал что-то еще, спускался к реке и снова взбирался вверх по берегу, не решаясь нарушить древний запрет. А Рьян взял в зубы бурдюк с драгоценной росой и поплыл. Ведьма плыла хуже, но старательно широко загребала: ей в Медуницах тоже не слишком понравилось. Течение сносило их в сторону, и казалось, что другой берег никак не приблизится. От ледяной черной воды невыносимо ломило кости, а проклятые водоросли цеплялись за ступни и норовили затянуть на дно. Скоро ведьма начала слабеть. Оно и для северянина приятного было мало, а для девки, выросшей в лесу, испытание оказалось непосильным. Одежда намокла и отяжелела, волосы облепили ей спину и плечи, на лбу залегла глубокая морщина. Йага тяжело дышала сквозь зубы, но течение было сильнее. Медувинчане же успели сбегать до лодочных сараев и теперь лишь ждали, пока солнце окончательно поднимется над горизонтом, а речной страж отправится в свое укрытие до заката. – Эй! Приходилось крепко сжимать зубами ремень бурдюка, так что Рьян толком окликнуть колдовку не мог. В конце концов лег на спину, поддерживая ее снизу. И тогда-то случилось то, чего проклятый опасался всего больше. По лопаткам мазнул тугой чешуйчатый бок. Он крепче стиснул челюсти и, кажется, впервые в жизни начал молиться. Уже почти рассвело. Вряд ли речной страж поднимется на поверхность только ради них. Поднимется. Клыков у твари не было, но пасть сомкнулась на бедре с такой силой, что, право слово, лучше бы уж зубами. Жерновами и то не так дробило бы кости! Рассвет вдруг показался невыносимо далеким, а вода накрыла его с головой.