Глава 11. Ложь на гнилых ногах

Вода заливала уши, рот и нос. Невыносимо пекло в груди, и темно было так, что хоть глаз выколи. Йага забарахталась и почти сразу оказалась на поверхности. Одна. Только кожаный бурдюк плавал рядом. – Рьян! Не отозвался. Да и с чего бы? Ведьма не ведала, что речной страж успел утащить с собой жертву, чтобы не скучать, коротая в укрытии светлый день. Однако и раздумывать долго она не привыкла: вдохнула поглубже и нырнула. В мутной воде поди еще что-то разгляди! Взбаламученный ил, обрывки водорослей, песок… Тут в пяди человека пропустишь! Поэтому ведьма вытянула руки и поплыла вслепую. «Батюшка, обереги! Помоги, не оставь!» – беззвучно молила она. Родной лес близехонько, не бросит ее Безлюдье! Не притворится немым батюшка-дуб, не струсят водяные! Темно и страшно, жутко и нет спасения. Не так ли описывал северянин проклятье? Но он против своей беды стоял один, а с дочерью леса – несметное войско! Только бы докричаться, только бы услышали милостивые боги… Склизкие травы опутывали ноги, пальцы раз за разом находили лишь грязную воду, и тут… Нет, у Рьяна кожа мягкая, ее хочется касаться, поцелуями повторять чужеземные рисунки на коже. То, что наугад схватили пальцы, было скользким и твердым. Речной страж легко вывернулся и поплыл вниз, вниз, вниз. Скорее закопаться в вязкий ил. Самому закопаться и добычу спрятать. Грудь распирало от боли. Один бы глоточек воздуха, хоть и один – и можно нырнуть снова! Но Йага поплыла на глубину вслед за рыбиной. «Батюшка! Его не спасешь, так и меня не береги!» Не мог лес оставить свое чудо. Вспороли корни деревьев берег, разорвали мутное полотно реки. Живыми перстами потянулись к ведьме, а с нею вместе и к чудищу, тащившему на дно человека. Оплели сетью – рыбина бессильно затрепыхалась и выпустила жертву. Как удалось прижать к груди молодца и как достало мочи подняться на поверхность, колдовка нипочем не сказала бы. Не иначе сам лес выволок их на берег, еще и бурдюк с целебной росой не забыл. Вепрь без зова вышел к ним и увез прежде, чем успели переправиться медувинчане. Ясность рассудка вернулась к Йаге, лишь когда кабан стряхнул их со спины прямо перед избой. Тогда-то ведьма вскинулась: нет времени пугаться да сетовать. Нога у Рьяна распухла, но кровь не сочилась. Сам же он был бледен, как утопник, и только едва слышное биение сердца давало понять, что не мертвец перед нею. Без подмоги лесного зверья девка не заволокла бы проклятого в баню. Но дальше справляться предстояло самой. Затеплила огонь, чтобы согреть молодца, да и самой перестать дрожать. Осторожно стянула с больного одежду. Бедро выглядело худо. По всему видать, что кость повреждена. И наверняка знатно порвана мышца, иначе не появился бы так скоро отек. В ход шло все: примочки, зелья, целебный дым, заговоры. Пришлось даже руду пустить, и только тогда мало-помалу синюшная нога стала походить на человеческую. Ведьма сцепила зубы и вытащила пробку из бурдюка. Матушка все еще болела, но в Тень не спешила, а вот Рьян… Ему целебная роса нужнее. Но стоило первой капле налиться у горлышка, Рьян пришел в себя и отстранил сосуд. – Не для меня собирала, – прохрипел он и закашлялся. – Ничего, еще раз схожу. Небось ног не сотру. Но рыжая голова отрицательно мотнулась из стороны в сторону. – Зорке отдай. Я… не помру. Не дождешься. Пришлось наново браться за зелья да мази, молить светлых богов о милости. И те отозвались. Не то Йага была им люба, не то северянин. Отек пошел на спад. Лекарка взяла раненую ногу в лубок, а целебное пламя возвращало краску щекам больного. Удалось даже выторговать время, чтобы сбегать к матушке и умыть ее волшебной росой. Зорка лежала у печи и зябла, хоть и укуталась теплым одеялом, а еще перед уходом дочка натянула на нее вязаные копытца. Но стоило серебристым каплям омыть морщинистые щеки, раскрылась. Йага напоила ее из бурдюка – теперь-то быстро исцелится! – и вновь помчалась к Рьяну. Тот распластался на скамье, как она его и оставила. На спине, тяжело и часто вздымая живот, абсолютно нагой. Но, главное, дышал! Дышал! Ведьма встала рядом на колени, прощупала жилистое тело, но больше ушибов не отыскала. Положила голову на сцепленные ладони, а как банный жар ее сморил, и не заметила. Очнулась от того, что кто-то гладил ее по сырым волосам. Рьян повернул голову, но боле шевелиться не решался, чтобы не скинуть руки ведьмы, покоившиеся поперек его живота. – Сказал же, не помру. Йага растянула потрескавшиеся губы в улыбке. – Но пытался же… Молодец приподнялся, пальцы его скользнули по щеке, обрисовали контур рта и замерли под подбородком. – Не дождешься. Йага сама потянулась его поцеловать. И как же сладок оказался тот поцелуй! Даже обессиленно откинувшись на скамью, Рьян продолжил хитро коситься. Ведьма провела ногтем по черным дугам на его груди, схожим с крыльями птицы. – Что они значат? Северянин прикрыл глаза, упиваясь лаской. – Первая охота. Я убил селезня. Его крылья достались мне. Поддавшись порыву, колдовка коснулась узора губами. Рьян распахнул рот и чуть было не застонал в голос, и отчего-то это позабавило Йагу всего больше. Загорелые пальцы скользнули ниже, проследив витой рисунок до живота. – А этот? – Это, – прерывисто ответил он, – залив, где я родился. Горячие губы проследили течение залива до пупа, и молодец не сдержался, стиснул ее волосы, неосознанно толкая ниже. – А здесь? – выдохнула коварная ведьма, глядя на него исподлобья. – Знак… рода… Имя первого конунга Севера… И знак рода тоже был покрыт влажными поцелуями. Но узор продолжался ниже, туда, куда манил жар. И жар этот пек сильнее, чем камни в бане. По обнаженному телу капельками стекал пот, напряженные мышцы проступали под кожей. Йага помедлила, не решаясь коснуться последнего рисунка, теряющегося в волосках под животом. – А там, – едва слышно прошептал Рьян, – символ мужской силы… – Да? – невинно переспросила чаровница, прижимаясь к нему губами. – Да-а-а… От увиденного у Зорки дыбом встали седые космы. А рассмотрела она все ох как хорошо! Потому что как раз изгнала болезнь и согрелась настолько, чтобы взволноваться за дочь. Старая ведьма кликнула Йагу, а когда та не отозвалась, выглянула из избы. Пошла к топящейся бане, а там… – Ты! На месте прокляла бы проклятого! Да не так, как ему досталось, а так, чтобы уже никого и никогда не полапал! Ее доченька, свет очей, единственная отрада, стояла на коленях над нагим северянином, а он крепко сжимал пятерней волосы на ее затылке и… и… – Убью! – И мигом исполнила бы обещание, да вот беда: к старости колдовство ослабело, а после хвори так и вовсе почти пропало. Зорка за шкирку оттащила от распутника Йагу. – Ты! Ты! А нахалка словно и не понимала, что натворила! Сначала не удержалась и упала на локти, а потом поднялась и, нет бы зареветь, спокойно села на скамью подле рыжего! – Матушка, да что с тобой? – Со мной что?! Да ты… Да он… тебя… И вот Лихо дернуло Рьяна за язык. Он ляпнул: – Пока нет, но как раз собирался. Ведьма взвыла. Попыталась расцарапать поганую харю, но Йага не пустила. Старуха бессильно вцепилась в собственные космы и вырвала несколько пучков. – Я берегла тебя! Защищала от… от… от таких вот! Немедля иди в избу, немедля! Век за порог не пущу! В печь засуну! – Нет. – Что?! Йага встала в полный рост. Выросла девчушка. Ажно на две головы выше стоптавшейся за десятилетия матери. – Нет. Я тебе не раба, а живой человек. Ты меня из лесу не выпускала, так теперь еще и дома запереть хочешь? – И запру! Как есть запру! Птенец неразумный! Ведьма попыталась насильно уволочь своевольницу, но не сдюжила. – Я люблю тебя, матушка. Но всякому птенцу когда-то из гнезда улетать приходится. – Куда?! Куда тебе улетать?! Ничего хорошего за нашим лесом и нету! Ты повидала людей в Черноборе, мало? Хочешь, чтобы в следующий раз и тебя в жертву богам принесли? – А сегодня я видала, что бывает с теми, кто дальше своего порога идти не решается, – тихо ответила ведьма. – И это мне тоже не по нраву. Рыжий осторожно, оберегая ногу, поднялся со скамьи и прикрылся подсохшей одеждой, чтобы вконец не свести с ума старуху. Замер за плечом Йаги, и стало ясно: попытайся Зорка увести дочь против воли, сначала придется его на части порвать. – И что же? Ты с ним хочешь? К ним?! К людям?! Тьма крыльями сгущалась за спиной древней ведовицы. Но колдовство не могло ее ни в воздух поднять, ни чудищем обратить. Только пальцы скрючились птичьими когтями и почернели. – А если и к ним, – бесстрашно вздернула подбородок Йага. – К тем, кто раз от тебя уже отказался? Кто выкинул и диким зверям на съедение оставил?! – крикнула Зорка. Крикнула и осеклась. – Что сделал? Йага покачнулась, но Рьян придержал ее под локти, и лесовка устояла. – Умишка у тебя мало! Делай, что сказано! – Меня… отнесли в лес… люди? Я не рождена лесом? Глубже пролегли морщины на щеках Зорки, запали глаза. – Ты дар леса. Мой дар. Лес тебя мне принес. Рьян неловко придвинулся к Йаге. Пусть уткнется в его грудь, пусть выплачет недобрую весть. Но она не заплакала. Только желтые звериные глаза потускнели. – Кто моя мать? Настоящая мать, – помедлив, спросила она. Руки Зорки по-старчески задрожали. Она плотнее запахнула вязаный платок на плечах. – Не ведаю. – Не ведаешь, – повторила лесная госпожа. – И хотела, чтобы я не ведала тоже. – Хотела… – Значит, и правда мне место среди людей. Из дома Йага уходила гордо. И так же гордо, не позволяя себе больше причитаний, смотрела ей вслед Зорка. Только сухие губы зашевелились, когда северянин оглянулся. И с губ тех черными горошинами сыпались проклятья. Рьян ковылял, опираясь на костыль, чтобы не тревожить больную ногу, а лесовка шагала с ним рядом, низко опустив плечи. Если бы матушка сказала что-то еще… хоть что-нибудь… она бы нипочем не покинула родной лес. Но матушка молчала.