Глава 12. Другая сторона

На опушке леса Рьян остановился. Остановилась и Йага. Он притянул ее к себе, положил подбородок на темя и долго стоял так. Наконец сказал: – Со мной пойдешь. Ведьма хмыкнула. Лучше хмыкать, чем слезы лить. – Просишь или спрашиваешь? – Ни то, ни это. Просто говорю. Со мной пойдешь. Я Рада попрошу, у него дом большой. А потом… потом и у меня большой дом будет. – Нет. Я сама от матушки ушла и то… то, из-за чего ушла, тоже сама делала. Никто не неволил. Так что и устроюсь без подмоги, не стану тебе обузой. Рьян закатил глаза и закрыл ей рот. Наперво ладонью, а там и поцелуем. Прежде только одна девка с ним спорила. И, надо признать, спор выиграла, если судить по колдовской метке на щеке. Но теперь он точно знал, как убедить ведьму в своей правоте, и крепче поцеловал упрямицу. Йага застонала в поцелуй и попыталась вырваться, но он не пустил. Со сломанной ногой или с целой, а северянин всяко сильнее. Ведьма забилась, как рыбешка на берегу, но с каждым мгновением трепыхалась меньше и наконец сама обняла его за шею. – Со мной пойдешь, – повторил Рьян, оторвавшись от ее губ. – Поняла? – Поняла, – слабо кивнула лесовка. На скулах ее горел лихорадочный румянец, уста блестели от влаги, и северянин не вытерпел, снова накрыл их своими. * * *Как ни было унизительно Рьяну просить усмаря Рада об услуге, а делать нечего. Он наказал Йаге не вмешиваться и оставил ждать во дворе, а проситься на постой пошел один. И готов был как к простому отказу, так и к драке. Ишь, нашелся постоялец! Сам невесть откуда, так еще и ведьму приволок! Ребятишки пойдут, тоже у кожевника жить станут? Не готов Рьян оказался лишь к одному. Что Рад деловито выглянет в окно, посмотрит на лесовку, играющую с драчливым петухом, и скажет: – А что бы и нет? – Усмехнется и добавит: – Тебя я бы еще подумал выкинуть, а красивой девке отказывать негоже. И так сказал, подкручивая усы, что Рьян чуть было не послал Рада туда, куда своим ходом не отправляются. Но делать нечего… Однако ж последующие дни северянин следил за Йагой зорко. Чтобы и наедине с усмарем не оставалась, чтобы на торг одна не ходила. Но поди уследи за молодой любопытной девкой! За ней и со здоровой ногой не угонишься, не то что с лубком! Так и вышло, что меньше чем через седмицу Рьян вернулся от купца, которому отволок добрую охапку кож, и колдовки не застал. Обыкновенно лесовка хлопотала по дому: готовила, чему несказанно радовался бобыль Рад, мела пол, вышивала. Нынче же уголок в кухне, где она любила сидеть, поджав под себя ноги, пустовал. – Где? – только и спросил рыжий. Рад по обыкновению низко склонился над станком и близоруко щурился. Не сразу понял, о чем спрашивают. А когда понял, уставился на пустующее место в недоумении. Лишь спустя четыре удара сердца припомнил: – А! Сказала, оладьи поставить хочет. К коровнику… За простоквашей… Не мешай! И снова уткнулся в работу. Северянина же ровно ужалили. Подумаешь, отправилась девка к молочнику! Тоже дело! Но отправилась одна, по селению, в котором некогда напугалась мало не до полусмерти. И ведь наверняка найдет беду, в которую можно ввязаться! Как пить дать найдет! И глаза-то у нее звериные, колдовские. Ну, как кто-то приглядится и доложит Посаднику? Он ведь колдовства не любит еще сильнее, чем Рьян, не задумываясь, велит голову отрубить! О том, до чего же глупо переживать за дочь леса и следить за каждым ее шагом, Рьян рассуждал уже по пути. И, хромый, спешил так, словно за пятки его кусали, аж налетел на какую-то нищенку возле дома и с усмешкой отмахнулся от последовавшей ругани. Вот только норовистый северянин и подумать не мог, что беда поджидала вовсе не легкомысленную ведьму, а его самого. Да еще и от того, о ком он думать давно забыл. Дни становились мрачнее, и уже к обеду низкие плотные тучи окончательно прятали светило. Мелкая ледяная морось все чаще чередовалась с колю чими снежинками, а дороги под копытами лошадей превращались в сплошную кашу. Все, кроме главной улицы с мостками, разумеется. Но ее жрец велел лишний раз не топтать и не пачкать. Приходилось неуклюже скакать через лужи и плясать по скользкой грязи, чтобы не упасть навзничь на радость мальчишкам. Вот смеху-то будет! Потому Рьян и не обратил внимания на того, кто ежился от холода возле пекарни. А вот тот или, точнее сказать, та заметила его издали. Заметила и бросилась наперерез, разбрызгивая лужи. – Ах ты вредитель! Рожа твоя бесстыжая! Чтоб тебе пусто было, чтоб браги в праздник не выпить, чтоб клопы заели, чтоб чирьи одолели! Увернуться от бабы означало бы прыгнуть в сточную канаву, поэтому Рьян остался стоять, опираясь на костыль. Тетка была дородная и низкорослая. По меркам черноборцев, прямо-таки красавица с соболиными бровями, крупными ладонями и высокой грудью. Северянин даже подумал, что раньше вполне мог бы улыбнуться бабе. Наверняка та была хороша, когда не орала, как бесчестная торговка, а трепетала ресницами и перекладывала косу с плеча на плечо. Нынче же он лишь рассеянно отметил, что баба ничего такая, и собрался уходить. Но крикунья вцепилась в палку, что заменяла северянину больную ногу. – Куда?! Да я глазья твои нахальные выцарапаю! Язык твой болтливый вырву! Пришлось до боли стиснуть теткино запястье, чтобы не содеяла обещанного. И спокойно спросить: – Тебе чего, болезная? Тетка показалась северянину смутно знакомой, но Чернобор город маленький, а к Раду за кожа ми ходил каждый первый. Небось, там и виделись. А баба завизжала пуще прежнего: – Мне чего?! Мне! Ты глаза-то разуй, харя поганая! Вот и не стыдно! Стыдно Рьяну не было, если уж по-честному, вообще никогда. И виниться перед скандалисткой он не собирался. Однако присмотрелся и вроде припомнил. – Ты, что ли, эта… Как тебя? Память упрямо не желала выдавать имя, зато обнаженную грудь и округлые бедра подкидывала услужливо. Надо сказать, выглядели телеса без одежды не хуже, чем в ней. Тетка всплеснула руками. – Забыл?! Забыл меня, лживая твоя рожа?! А как в конюшне тискать, так хорошо помнил! И ладушкой звал, и любушкой! Рьян смущенно кашлянул. Теперь-то он сообразил, что за тетка его выследила! Но тогда, в конюшне, он тоже знать не знал ее имени. Потому и звал ладушкой. – Запамятовал, – честно признался он. – Прости, красавица. Чего надобно? – А то ты не знаешь! – Вот уж не ведаю. Ладушка-любушка сорвала с головы платок и кинула под ноги. Платок, как успел подметить Рьян, завязан был узлом вперед – мужняя. – Ты, дурья твоя башка, мужу моему все рассказал! – И в мыслях не было! То была чистейшая правда: северянин болтлив не был, а уж до любушки и ее рогоносца ему и вовсе дела не было. – Что, похвалился, ащеул? А мне теперь хоть в петлю! – Да больно надо. Знать я твоего мужа… И вот тут Рьян вспомнил. И шестерых мужиков, что хорошенько отмудохали его в лесу. Он тогда уцелел чудом, думал, все нутро отбили. И то, что один из них был мужем любушки. И что Рьян в порыве гнева действительно ляпнул лишнего. Он виновато кашлянул. Кривая ручка костыля вдруг показалась донельзя любопытным зрелищем, век бы рассматривал. – Он же меня колотит теперь! На, погляди! Ладушка закатала рукав и сунула Рьяну под нос руку. На предплечье темнело четыре синяка от пальцев. Северянину стало еще гаже. – Помнится, на конюшню не я тебя, а ты меня потащила. – То дело прошлое, – отрезала тетка. – А нынче меня муж того гляди убьет! – Ну а от меня ты чего хочешь?! – Так ты мужик! Иди разберись! Северянин неосознанно приложил ладонь к животу, по которому его рогатый муж с друзьями били всего больше. – Угу, разобрался уже один раз… Смекнув, что криком да угрозами делу не поможет, любушка пустила слезу и заканючила жалостливо-жалостливо: – Колотит он меня что ни день! Единый раз Лихо попутало, оступилась, а теперь он мне этого никогда не забудет! В могилу сведет! По твоей вине! – Ну нет! Будь при северянине две здоровых ноги, он бы развернулся да и ушел. Но нынче здоровая нога при нем была одна, скакать на ней прочь – только позориться, а в костыль вцепилась ладушка. – И думать не моги! Меня слезами не проймешь! Сказал, а сам понял: проймет, еще как проймет! Потому что теперь каждую беду Рьян примерял на свою лесовку и понимал, что, подними кто на нее руку, он бы ту руку ему мигом и оторвал. А что, если эта дородная тетка кому-то так же мила, как ему Йага? Подумал – и ужаснулся! Неужто Йага ему и правда мила? Неужто он хвостом за нею ходит и следит, чтобы Раду не улыбалась, не просто так? А что, если он сам ей не мил? Любушка же продолжала рыдать: – Жизни не даст! Колотит! Убьет, как есть убьет! – Не реви! Не реви, сказал! – Рьян стиснул зубы. – Веди. Поговорю с твоим мужем. «Знать бы еще, что ему сказать», – мысленно добавил он. Слезы на румяных щеках мигом высохли, ладушка взяла защитника под локоть и потащила. А жили они с мужем недурно. Дом был ухоженный и чистый, по двору бегала едва ощенившаяся сука, возле крыльца играло шестеро писклявых комочков. Хозяин бережно брал их по очереди, проверял уши и лапы и клал обратно. Сука следила за ним, но не мешала. Зато Рьяна встретила грозным рыком. – Иди ты! Любушка топнула на собаку, но та и не подумала отступить. Напротив, лязгнула зубами: не подходи! Зато, когда хозяин поднял голову и окликнул, радостно завиляла хвостом. – Добронравушка, любонька, ты с кем это? – Но почти сразу мужик узнал Рьяна и заревел: – Ты! Почуяв беспокойство, псица тоже залаяла, только не на северянина, а на хозяйку. – Я с миром пришел! Не пори горячку, друг, – начал Рьян, но докончить не успел. Мужик набычился и кинулся на него, Добронрава едва в сторонку отойти успела. Тело среагировало быстрее рассудка. Рьян заслонился палкой и ею же подправил направление, в котором двигался рогоносец. Окажись забор менее добротным, хозяин снес бы его на раз. – Я не драться пришел! Поговорить надобно! – Мало я с тобой поговорил? Еще хочешь?! Да я тебя… Но одноногий северянин играючи ушел от удара. Мужик был ровно пенек: приземистый, крепкий, но неповоротливый. Даже растеряв всю ловкость до капли, Рьян уложил бы его. И надо признать, соблазн был. Соскучившееся по хорошему поединку тело так и просило размяться, проклятье заклубилось в глотке. – Поговорить надобно! – с усилием повторил Рьян. Тут влезла Добронрава. И нрав ее оказался не так добр, как стоило бы ожидать от имени. – Да что тут говорить?! Бей! По харе ему! Рьян опешил: – Тетка, ты никак сдурела? – А что, меня колотить можно, а его нельзя? Дай-ка ему по роже! Мужик так и сел, не довершив замаха. – Добронравушка, ты что же?! Когда это я тебя бил? – А вчера! – Она и не задумалась. – Мало не до смерти забил и обещал вовсе со свету сжить! Как есть обещал, клянусь! Бей его, рыжий, бей! Как ни был вспыльчив муж любушки, а тут его ровно ледяной водой окатили. Он ощупал утоптанную землю вокруг себя, точно она собиралась убежать. Растерянная сука подбежала к нему и лизнула в щеку, успокаивая. Нутро кричало Рьяну, что, если он хочет проучить врага, то для нападения лучше времени и не придумать. Раньше он бы поддался зову, а проклятье подлило бы в пламя ярости масла. Но нынче отчего-то медлил. – Слышь… как там тебя? Любушка. А не за нос ли ты меня водишь? И меня, и мужа своего? Добронрава взвизгнула, перепугав щенят. Половина из них забилась под крыльцо, половина, напротив, принялась лаять. Зарычала и псица. – Инвар! Ну что ты сидишь?! Этот рыжий меня на конюшне совратил! Твою любушку лапал! Неужто стерпишь?! Инвар горячился быстро. Слов жены хватило, чтобы глаза его налились кровью. Он с места рванул к нахалу, посмевшему покуситься на возлюбленную, обнял его колени и завалил. – Ну что ты разлегся, северянин! Он же тебя убьет! Он тебя или ты его! Здоровенный кулак и впрямь мог бы превратить лицо в месиво, но Рьян успел отвести его, и удар пришелся в землю. – Мужик, успокойся! Охолони! Дай слово молвить! Однако Инвар уже не способен был к разговорам. Ненависть потопила его разум, и проклятому то было знакомо. Он и сам не раз поддавался такой же слепой злости, тонул в ней и позволял принимать решения за себя. И не только… не столько проклятье являлось тому виной. Он всегда прежде лез в драку, а опосля уже рассуждал. Он ударил противника здоровой ногой в пах. Больная отозвалась резкой болью, но проверять ее было недосуг. Боднул в подбородок, уложил на лопатки и навис сверху. Костыль сам лег в ладонь. Один замах – и дело с концом. – Убей! – взревела любушка. И когда верная сука вместо того, чтобы напасть на Рьяна, кинулась к Добронраве и сомкнула челюсти на ее голени, Рьян окончательно все понял. Дом у Добронравы был хороший, богатый. Его она любила всей душой. А вот мужа терпеть не могла! Оттого и закрутила шашни с первым встречным. Да нет, не с первым встречным. С тем, кто был так же вспыльчив, как ее муж, с тем, кто вполне мог превратить ее в безутешную, но очень богатую вдову. И костыль выскользнул из ладони. – Ах ты лживая гадина! – в сердцах рявкнул Рьян. Добронрава упала, закрылась руками от нависшего над нею страшного оскала, слюна капала с зубов псицы ей на чело, мощные лапы упирались в грудь, не пуская встать. – Инвар! Инва-а-ар! Отзови свою суку! Заслышав плач жены, Инвар сразу успокоился, Рьяну и держать его не пришлось. – Верная! Верная, ко мне! Сука неохотно подчинилась и вопросительно заскулила. Рьян почти дружески пихнул рогоносца в бок и спросил: – Ну что, мужик, понял ли, что случилось? Инвар растерянно погладил любимицу по ушам. Нет, он решительно ничего не понимал. – Тебя жена в Тень отправить хотела! С моей помощью! И я, дурень, чуть не повелся! «И повелся бы, – добавил он мысленно, – случись драка седмицей-другой раньше». – Добронравушка? Брови любушки искривились жалостливо, подбородок задрожал: ни дать ни взять невинную девку в разврате обвинили! – Но-но, – одернул ее северянин. – Ты сопли-то подбери. Еще мгновение казалось, что она вот-вот разрыдается, но Инвар, как это всегда случалось, не кинулся ее утешать, и представление пришлось прекратить. – Да чтоб вы оба подохли! – крикнула Добронрава, впервые за долгое время искренне. – Что один слюнтяй, что другой! Наказали же меня боги муженьком! Инвар, что расселся?! Живо в дом! Мужик будто бы собрался послушаться. Закряхтел, приподнялся. Верная псица осторожно прикусила его за плечо, пытаясь остановить, но Рьяну то удалось лучше. – Погоди, мужик. Ты головушкой-то подумай. Он положил ладонь на второе плечо Инвара. Тот глянул направо, на Верную, налево, на северянина… – Это… как же? – пролепетал он. – А вот так. Она надеялась, что мы друг друга прибьем. – Ничего подобного! – возмутилась Добронрава. – Я надеялась, что ты муженька моего порешишь, а тебя потом Посадник приговорит. – Сказала, что ты ее колотишь почем зря. Инвар едва не задохнулся: – Кто?! Я?! – Ты, ты. Что в могилу свести обещался. – Добронравушка, любая моя, да как же?! – А ты больше этого враля слушай! Пошли в дом! А ты, рыжий, проваливай! Чтобы духу твоего… – Добронрава осеклась, видя, что муж не спешит выполнять приказ. Тогда любушка засюсюкала: – Ну что же ты, сердце мое? Кому веришь, пришлому человеку или своей зазнобушке? Врет он все! Захотел тебя убить, а меня себе силой взять! – Да нам такого счастья и даром не надо… – пробормотал Рьян. – Инварушка! – Погоди, жена. Инвар уставился перед собой, стараясь не смотреть на супружницу. Сколько раз уже он верил в безумные россказни, когда она надувала пухлые губки и гладила пышную косу! Сколько раз прощал, как, например, тогда, когда она закрутила с северянином. Не ее ведь поколотил, хотя никто не осудил бы. Собрал друзей и рыжего бить отправился, а жену… жену через день извинил. Еще и новый платок ей купил, чтоб на сторону не смотрела. – Погоди, – решил он. – Чего годить-то? Гони рыжего в шею и… – Ну-ка цыц! – Инвар ажно голову в плечи вжал – сам обалдел от своего же твердого голоса. – Иди-ка ты в дом. – Инварушка, любый! – В дом иди! Без тебя разберемся! Добронрава очень убедительно всхлипнула, но муж не пошевелился. Только Верная басисто зарычала. Когда за женщиной захлопнулась дверь, Инвар подтянул колени к подбородку, обнял ноги и запла кал. Северянин опешил. Он и женских-то слез не выносил, а что делать, если в плач пустился мужик, и представить не мог. – Эй, му… Инвар! Ну ты чего, в самом деле? – Отстань! Убирайся восвояси! Не трону. И Борову не доложу про драку. Уходи. Пусть бы сами разбирались. Милые бранятся – только тешатся, небось уладят все! Но Рьян почему-то не ушел. – Ты это… Давай сырость-то не разводи. Не баба. Инвар поднял лицо. На коленях остались мокрые следы. – А что мне делать-то? Думаешь, ты первый у нее? Думаешь, я не знаю? И бросился северянину на грудь. Что-то бормотал невнятно, всхлипывал, жаловался. Верная легла рядом, уткнувшись носом в бедро хозяину, щенки подбежали за молоком. И куда этот дурень смотрит? Любят же его. Эта вот псица и любит. Куда сильнее жены. А он… – Гони ты ее, – посоветовал Рьян, успокаивающе похлопывая мужика по спине. – Вот нужна тебе эта дура лживая? – Так люблюу-у-у-у! – Инвар взвыл пуще прежнего. Любит, вишь ты! Рьян подумал, что покойная сестра, верно, так же его любила. И прогнать надо, и отпустить сил нет. Подумал и, кажется, впервые после своего проклятья ее пожалел. Быть может, ей тоже непросто далась эта погибельная страсть. У Рьяна и без странных супругов дел хватало. Он беспокоился за Йагу, был голоден, не привык лезть не в свое дело и уж подавно кому-то помогать. Он тяжело вздохнул и встал, опираясь на костыль. Сделал два шага и обернулся: – Ну чего расселся? Где в вашем захудалом городишке сносное питье подают? Веди. Поговорим. Я ж вроде как за этим пришел.