Глава 13. Тоска не водица

Благо никто не слышал, что Йага плакала ночами. А как не плакать? Ровно землю из-под ног выбили, забрали то единственное, во что оставалось верить в этом странном мире. Пусть жители Чернобора пугали ее, пусть и медувинчане, следующие заветам предков, оказались совсем не так счастливы, как думалось. Но матушка… Матушка никогда не обманула бы! Так раньше думала Йага. А что думать теперь, она и ведать не ведала. Потому ночь за ночью долго лежала без сна и тихонько всхлипывала. И только маленькая любопытная мышь вылезала из норки утешить колдовку. Знай Рьян, какие думы мучают ведьму, на стену бы полез. Хлестать острым словом или кулаками махать он был горазд, но тут… Что сделал бы? Бессилия северянин не терпел. А в горе, что постигло лесовку, он был бессилен. Он был, а Йага – нет. Наверное, потому она отправилась к окраине Чернобора одна. На обратном пути девка и впрямь собиралась зайти к молочнику за простоквашей. На обратном… Спрятаться бы в Безлюдье. Припасть теменем к корням батюшки-дуба… Да впустит ли теперь? Столько лет Йага прикидывалась дочерью леса, столько лет пользовалась силой, что ей не принадлежала. Как быть? Девица шагала по слякотным улочкам, и непривычно было ногам в новеньких кожаных сапожках. Обувку только вчера подарил ей Рад. Просто так подарил, без платы. Северянин ажно зубами заскрипел, когда увидал. И хоть было тепло и удобно, все ж не хватало мягкого мха под пятками, пружинистых кочек, шуршащих листьев. Но нынче ей в лес путь заказан. Сама ведь спиною повернулась, ушла в селение. А прижиться все одно не могла. Может, рано еще… Вот и решилась ведьма свершить задуманное на пограничье. В чащу соваться не рисковала: серденько ведь не выдержит, потянется к родной избе. Но и в городе всей силы у колдовки не было. А вот под холмом между Чернобором и лесом, где звенел серебристый ручей… Йага привычно опускала взгляд, чтобы не побуждать черноборцев к пересудам. Пригожую девицу рассматривали многие, особливо мужики, и пугать их желтыми глазами не хотелось. Поди тут заподозри, что за тобою кто-то следует! Вот ведьма и заметила тогда только, когда вышла из городских ворот. – А ты здесь чего? Сивый тощий мальчишка маленько смутился, но подбежал к ней и уткнулся лицом в живот. Йага растерянно потрепала его по вихрам. Нынче они были не слипшимися от грязи, а чисто вымытыми и расчесанными. Да и рубашка на Иваньке, хоть и залатанная, а чистая. – Я здесь… гуляю, – буркнул маленький лоточник и густо покраснел. – И я гуляю. Иванька неподдельно обрадовался: – Можно мы вместе погуляем? Ведьма облизала губы, прикидывая, как бы не обидеть пацана. – Я недалече. До ручья. Дело есть одно… – Спрятала за спину небольшую суму, но Иванька вцепился в ремень и потянул. – Я помогу! – Да она не тяжелая… Но поди переубеди неугомонного мальчишку! Йага вздохнула. Если уж по правде, то с компанией оно как-то спокойнее. Она подпустила в голос строгости: – А не испугаешься? Иванька быстро-быстро замотал головой, оттопыренные уши малость не захлопали. – Ну смотри! Только дело у нас тайное. Никому о нем не сказывай! Испугать маленького лоточника не удалось. Он хотел было взять Йагу под руку, но не вышел ростом, поэтому просто стиснул ее ладонь и, помахивая сумой, направился к холму. По дороге мальчишка без умолку болтал. Рассказывал про мать, которую от браги ажно отворотило, про батьку, что день ото дня то чинил утварь по дому, то играл с сыном. – Говорит, провинился. Теперь до самой старости будет прощения просить. Но я-то знаю, что он не сам… Это все та… поганая. Эх, знал бы, пошел бы к Борову на поклон! Небось, и до Посадника бы слух дошел, и отрубили бы гадине голову! Йага неосознанно стиснула хилую ладошку Иваньки, и тот осекся: не сразу сообразил, что лесовка такая же ведьма, как и та, что его отца свела из семьи. И уж кто-кто, а Посадник не стал бы разби раться, которая из баб колдует во благо, а которая – для своей выгоды. Лоточник поскорее сменил тему: – А ты вот могла бы себе золота наколдовать? Дочь леса равнодушно пожала плечами: – А зачем? – Ну как… Чтобы крендельки покупать, там… Серьги новые… – Я тебе и так крендельков куплю, – пообещала ведьма. – Ни к чему ради такого Безлюдье тревожить. Иванька отчего-то насупился. – Не надо… Это я тебе покупать должен… Траву на холме щекотала мелкая морось, и низ портов у Иваньки почти сразу намок. Он замешкался, чтобы скинуть обувку и подвернуть штанины, подхватил суму и бросился догонять ведьму. Та странно и печально глядела на черный росчерк леса. Потом решительно отвернулась и принялась спускаться по склону. Однако заводь у ручья оказалась занята. Укромное местечко, закрытое холмом от города, приглянулось не только колдовке. У воды сгрудились трое мальчишек. Они, согнувшись, разглядывали что-то на земле и по очереди тыкали палками. Йага не стала бы им мешать. Поискала бы другое место или вернулась позже. Ради себя не стала бы. Но до нее донесся крик, ровно кто-то котенка мучает. И такого ведьма стерпеть не могла. Она сбежала на берег. – Вы что это здесь творите?! Мальчишки сначала шарахнулись, привычно ожидая от взрослого тумаков. На мгновение стало видно жабенка, которого они пытали. Бедняга силился сбежать, но раз за разом натыкался на чью-то ногу и получал за это болезненный тычок прутом. Однако же быстро стало ясно, что ругается совсем молодая девка, лишь немногим старше самого взрослого из них. Девку никто из мальчишек не знал, а стало быть, и слушаться не собирался. – Тебе какое дело? Что хотим, то и творим! – Подбоченился тот, у которого уже помаленьку пробивались над губой жиденькие усики. – Разве можно животину мучать?! А если вас кто-то так же палкой? – Это кто? Ты, что ли? Подпевалы с готовностью захохотали. А заметив Иваньку, жмущегося к Йаге, и вовсе приобрели вид унюхавших добычу хорей. – А ты чего? Пшел прочь, покуда не оттрепали! Иванька задиристо вскинул нос: – Еще от вас я не бегал! От этой троицы он и правда не бегал: попросту убежать не мог. Зато насколько крепкий кулак у каждого из них, знал не понаслышке. Лоточник потянулся прикрыть только-только начавший заживать фингал под глазом, но вовремя отдернул руку – засмеют. Отдернул, правда, поздно. Заметили. – Что, старый синяк зажил, так ты за новыми явился? У нас есть! Отсыпать? – гнусаво предложил младший из троицы, с курносым носом. У среднего веснушки по всему лицу были с добрую монету. – Отсыплем! – согласился он. – Я вам сейчас сама отсыплю, – как могла спокойно проговорила Йага. Ни разу она никого не проклинала, а вот же! Пришел срок – захотелось! – Пустите жабенка! Веснушчатый метко плюнул в воду и уточнил: – Этого-то? Сейчас пустим! – И поднял ногу, готовый опустить ее на крошечное тельце. Йага по-звериному зарычала и ринулась вперед. Повалила задиру, напрочь забыв, что умеет колдовать, и принялась колошматить. Тот от неожиданности заревел, как девчонка. Чего у троицы было не отнять, так это верности. Двое других не бросились наутек, а поспешили оттащить ведьму от друга. Младший замахнулся палкой, которой до того бил жабенка. Убить не убил бы, но приложить мог хорошо. А этого уже никак не допустил бы Иванька. Маленький лоточник кинулся на врага с боевым кличем, достойным заморского воина из враки. Дрался он, может, и плохо, зато отчаянно, словно защищал самую большую ценность на свете. Да так оно, собственно, и было. Слабые кулаки десятилетки никак не могли противостоять сразу двум противникам. Старший с легкостью увернулся, младший вместо Йаги огрел палкой Иваньку. Только веснушчатый проигрывал разъяренной ведьме. – Что, думаешь, батька тебя защитит? Да он к первой же доярке от тебя сбежал! – издевался усатый. – И мамка за тебя не вступится! – Не вступится! – подпевал курносый. И не забывали сыпать ударами. – Заткнись! Да я и без батьки вас… Заткнитесь! Иванька проигрывал этот бой. С достоинством, стоически. Но все же проигрывал. Под глазом наливался свежий синяк, из носа текла кровь. А мальчишки и думать не думали прекращать. Когда Иванька упал рядом с недвижимым от ужаса жабенком, старший примерился садануть в живот. И тогда-то сила, текущая по жилам лесовки, выплеснулась наружу. Она не успела нашептать сглаз, не обрамила колдовство словами. Просто выпростала вперед руку, как бы пытаясь остановить удар. Сверкнули желтые звериные глаза, сузились до тоненьких щелочек зрачки. Пальцы словно бы покрылись черными перьями, скрючились, как когти, а из-под ногтей заструился дым. Курносый заметил произошедшее первым и завизжал. Но дым криком не остановишь. Он петлей захлестнул старшему шею, походя тронул курносого. Веснушчатый, лежавший подле ведьмы на траве, и вовсе захлебнулся колдовством. Мальчишки закашлялись, пытаясь отмахнуться от ворожбы, но та липла к ним вязкой осенней грязью. У старшего сразу вылезли чирья по всей самодовольной роже. Здоровенные и воспаленные, они покрыли щеки сплошной коркой так, что родная мать не узнает. Младшего проклятье одарило ячменем на обоих глазах. Веснушчатый же, едва не убивший жабенка, зарос густыми волосами, на зависть любой девке. Вот только зарос целиком, вместе с руками, шеей и лицом. – Ведьма! Ведьма! Троица бросилась бежать. Благо хоть своих не бросали: когда младший, почти ничего не видевший через заплывшие щелочки глаз, падал, ему помогали подняться. Иванька вытер рукавом кровь из носа, посадив пятно на рубашку, и плюнул им вослед. – Так-то! – буркнул он, стараясь не смотреть на дочь леса: все-таки сам тоже знатно испугался. – Так, – согласилась Йага. Она собой была недовольна. Не сумела мирно договориться, призвала ворожбу ради неправого дела. Кого прокляла, главное? Детей несмышленых… Эх! Однако жабенок уцелел. Ведьма бережно взяла его в чашечку ладоней, поцеловала и выпустила в воду. Дело она, конечно, сотворила неправое, но что, если иной раз только так и можно воззвать к чужой человечности? Пусть уж лучше ее злой ведьмой считают, раз так. – Дай суму. Иванька сцепил зубы и послушался. Его тоже подмывало припустить в Чернобор, но коли уж кого-то полюбил, так люби со всеми недостатками. Вместе с черным колдовством и страшными птичьими пальцами. Он подал вещи и сел рядом: будь что будет. Девки в Черноборе, как и во многих других селах, обыкновенно гадали на зеркалах. Ставили свечу, шептали запретные слова и ждали, кто мелькнет в таинственной темноте. Мало кто из них знал, что прежде, когда зеркал знать не знали, гляделись в воду. Гладкая поверхность открывала тайны ничуть не хуже, однако и утаскивали любопытных несмышлех в Безлюдье тоже куда чаще. Йага Безлюдья не боялась, как и темноту. А гадать умела получше многих. Не было у нее только верных подруг, что сидели бы рядышком, затаив дыхание. Впрочем, одна подруга у лесовки имелась. И не белка или трясинница, а почти что самая настоящая девка. Уж она поможет. Кто, если не она? Лесовка достала из сумы два огарка свечи и осторожно затеплила фитили. Ветра под холмом не было, и пламя держалось гордо и спокойно. Добро́. Присев на колени у воды, поставила свечи справа и слева. Склонилась к заводи и провела по поверхности ладонью, словно блюдце протирая. И – вот диво! – рябь унялась, хоть мелкий противный дождик никуда не делся. Следом из сумы вытащила наливное яблочко. Иванька вопросы задавать опасался, только глядел круглыми от восторга и страха глазами, да все ближе сам клонился к ручью. – Ну здравствуй, подруженька. Здравствуй, милая. Слышишь ли меня? Подруженька жила далеко-далеко, в чужом лесу. Да и забот ей хватало: утопниц пересчитать, лягушек на зиму спать уложить, мужа, опять же, построить. Но водица текла всюду, и подземные токи несли зов в далекие дали. Быть может, и до хозяйки озера докричаться получится. Тучи теснились все ниже, отчего дневной свет сгущался в сумерки. А может, Иваньке то просто показалось, однако он мог матерью поклясться, что огоньки на свечах стали ярче и словно бы не желтым теплым светом горели, а болотной зеленцой. Йага опустила угощение в воду. Яблоко величаво сделало круг и камнем ушло на дно, словно дернул его кто-то. – Катись, катись, яблочко! Покажи мне подруженьку! Отзовись, милая. Некого мне больше спрашивать. Водица всюду течет, все видит, все знает. И ты знаешь. Так расскажи! Иванька старался ни звука не издать, аж губу закусил. Ему казалось, что водная гладь закаменела, а мелкая морось превратилась в грохочущий ливень. Но это, конечно же, показалось. Иначе стена дождя не только загасила бы светцы, но и до нитки промочила бы их с ведовицей. Вода в заводи почернела, и отражение огоньков в ней стало особенно четким. И, вот уж точно, огоньки те стали зелеными, а потом и вовсе заплясали. – Глаза… – почти беззвучно шевельнул Иванька губами. И верно, зеленые искры в ручье встали рядышком. Словно кто-то глядел из глубины. И глаза те завораживали, как колдовские болотные огни. Маленький лоточник потянулся к ним… А навстречу из глубины вынырнул силуэт, навроде как человеческий. Весь черный, и только глаза сверкают зеленью. – Вижу, ведьма, ты мне жертву привела! – произнес он, хватая Иваньку. Мальчишка заорал. Йага же и не подумала испугаться, замахала руками на страшное существо, да еще и выговорила ему: – Ну что ты как дите?! Нашел с кем шутить! Ты мне мальчонку мало заикой не сделал! Нечисть покорно выпустила лоточника. – Ничего, небось, не сделал бы. Гляди, какой норовистый! Иванька и впрямь оказался не из робких: подхватил палку, оставленную троицей на берегу, и собирался ею приложить тварь из ручья. – Ну все, все, вояка! Не трону. Прежде чем положить оружие, Иванька вопросительно глянул на ведьму, и та подтвердила: – Не тронет. Тогда только лоточник послушался и сел ждать, что будет дальше. А дальше темная тварь вытащила откуда-то жертвенное яблоко и надкусила. – Мне бы Ивушку, – вежливо попросила Йага. – Не серчай, хозяин озерный. Не тебя звала. Хозяин фыркнул: – Ну еще бы! Эх, бабы… И стек в воду кляксой. Но клякса не растворилась, а вновь мигнула зеленью, сгустилась в силуэт – и вот уже поднялась из воды девка. Таких в Черноборе красавицами не считали: тощая, светлокожая. И волосы – зеленые, точно ряской облитые. Рядом с Йагой, загорелой, полной жизни, мягкой и горячей, она была мавкою. А впрочем, кем еще могла быть девица из ручья? – Здравствуй, – тепло улыбнулась ей лесовка. – Здравствуй, подруженька, – ответила зеленоволосая. – Что за беда тебя привела? Йага погрустнела. – И правда беда, – призналась она. – Вода везде бывает, все ведает. А ты лучше прочих ее слышишь. Помоги мне, Ивушка! Дозволь спросить у водицы, не видала ли она… того, кто мне дорог. Мавка прищурилась: – Никак влюбилась? Ожидая ответа, Иванька ажно весь напрягся. Но Йага сказала честно: – Того пока не ведаю. Но спросить хотела о другом… человеке. Мавка препираться не стала. – Что ж, спрашивай. Йага оперлась ладонями о берег и погрузила голову под воду. Время замерло. Замер дождь где-то далеко-далеко, замер маленький лоточник. Не стало звуков города, звона ручья и даже дыхание словно остановилось. Дочь леса видела перед собою сплошь черноту, из которой предстояло выловить что-то очень важное. – Матушка… Вязкая чернота неохотно расставалась с секретами. Она запугивала, щелкала клыками над ухом, гнала прочь. Но ведьма убираться не желала. – Матушка! – позвала она вдругорядь. И чернота сдалась. Сначала в ней зажглись желтые звериные глаза. Йага наперво решила, что это отражение, но ошиблась. Глаза были выше. И тот, на чьем лике они сияли, лишь немногим походил на дочь леса. Да и то поди пойми, чем именно? Жестами ли, плавными и тягучими, поворотом головы, хитрым взглядом? Потом проступила комнатушка. Простая, но чистая спаленка, мягкая перина и силуэт женщины, распластавшейся на ней. Женщина извивалась от наслаждения, а человек… нет, не человек. Тот, кто лишь притворялся человеком. Он ласкал и нашептывал слова, от которых женщина пьянела. – Огонек! Огонек! Женщина видела над собою кого-то другого. Кого-то, кого звала Огоньком, любимого и знакомого. Женщина не ведала, что за существо одаривает ее своим семенем. Йага кинулась к ним – разнять. «Это не он!» – хотела закричать она. Вздрогнула… и оказалась совсем в другом месте. Мужчина стоял на коленях подле дуба, который Йага знала сызмальства. Волосы его были цвета рыжих осенних листьев, редкого для здешних мест цвета, темя касалось выступающих из земли корней, а по щекам текли слезы. «Огонек, – поняла Йага. – Это Огонек!» Мужчина молил древнее божество, не зная толком, как к нему взывать. Но молил его, а не своих богов. – Все, что пожелаешь, бери! Все возьми, хозяин тонколистный! Все возьми! Ты кормишь зверей и птиц, ты силу родишь невиданную, ты тайны хранишь неслыханные. Все возьми, но одари меня наследником! Огонек не видел того, кто жил под броней коры. Да и если бы увидал, не узнал бы. А вот Йага узнала. На мужчину взирал звериными желтыми глазами сам Лес. Взирал спокойно и бесстрастно. Что ему жизнь? Взять, подарить или сменить одну на другую? Уж кому, как не ему разуметь, что все жизни суть одна-единственная. Он ответил на молитву. Он помог женщине зачать. И снова зарябило перед взором. Пропал дуб, пропал Огонек. Остался только лес. Но другим он стал теперь. Полным скорби и горя. По нему брела, покачиваясь, женщина, а к груди она прижимала тихого младенца. Девочку с глазами Леса. – Мама? Подбежать бы! Хлопнуть по плечу, остановить… Но как ни старалась, догнать женщину Йага не могла. – Мама! Хоть повернулась бы, хоть бы раз дозволила взглянуть! Но женщина не оборачивалась. Она брела к старому дубу, и колдовка уже знала зачем. – Забери! Забери свой дар! Забери, что дал, и верни мне милого! Не жить мне без него, не радоваться солнышку! Ведьма что есть мочи тянулась к матери, но дуб не приближался. – Мама! Матушка! Не бросай меня! Но прошлого не воротишь, как ни проси. Девочке суждено было остаться в траве, а старой Зорке – найти ее и назвать дочерью. – Мама! Женщина отдалялась, а Йага так и не сумела разглядеть ее лица. Пролила ли хоть слезинку? Обернулась ли хотя бы единый раз? Силуэт таял в темноте, а лесовка бежала и бежала за ним, но никак не могла нагнать. Кочки, всегда сами прыгающие под ноги, нынче убегали из-под сапог, травы опутывали щиколотки, ветви хватали за волосы. А ночь сгущалась, стирая деревья вокруг, тропку и женщину, которую так важно было увидеть. Неужто желанное чадо стало нелюбым? Неужто дочь чем-то не угодила матери? За что? За что? За что?! Йага запнулась и упала, но почему-то взметнула целый сноп брызг. Кто-то обхватил ее поперек груди и потянул, а в следующий миг ведьма лежала на берегу ручья. Волосы и рубаха были темны от воды, а рядом стоял злой Иванька. – Ты никак топиться вздумала?! – заорал он. – Да я! Да тебя… Я все северянину расскажу! Йага молча отвернулась и поджала под себя ноги.