Глава 14. Не отдам!

Когда продрогшая лесовка перешагнула порог избы, никто и не подумал спросить, отчего не принесла простоквашу. Ливень зарядил нешуточный, опасались, что потечет крыша сарайчика, где хранились кожи, и об оладьях мужчины беспокоились всего меньше. Рьян возвратился от Инвара давненько, но ведьмы дома не было. Потому он ходил бледнее обычного и, когда наконец дождался Йагу, перво-наперво хотел всыпать ей хорошенько. Он уже открыл рот, чтобы высказать, какая ведьма дуреха, и запретить шастать где ни попадя, но глянул на мокрые волосы, на опущенные плечи… И вместо того чтобы наорать, как собирался, крепко прижал к груди. А Йага доверчиво прильнула к нему и стояла так долго-долго, пока уже Рад не попенял: – Вход перегородили! Вы уж либо сюда, либо отсюда! Тогда только девка спохватилась и торопливо бросилась переодеваться. Рьян пошел за ней: перетаскивал кожи со двора под крышу, и теперь ему тоже не помешало бы сменить мокрую рубаху. Ну и еще не мешало бы последить, как лесовка будет скидывать одежу. Мало ли, кто там в щелку подглядывать станет… – Отвернись, – велела ведьма. Рьян разочарованно присвистнул. Прежде дочь леса своей наготы не смущалась и, что греха таить, северянин от этого млел. – Может, я рассмотреть хочу, – воспротивился он, но ведьма уперла руки в бедра. – Отвернись, сказала! Я тебе не зверь из леса, а обычная девка! Нечего! Насчет обычной Рьян бы поспорил, но послушался. И глядеть стал не прямо, а через плечо. – Куда ходила? Йага не то резко выдохнула, не то шмыгнула носом. – По делу. Вот же ведьма зловредная! Неужто невдомек, что беда могла приключиться?! – По какому делу? Она затянула пояс на яркой юбке, оправила пышные рукава рубахи. – Я же просила отвернуться! Рьян стиснул челюсти. – По какому делу? – повторил он. Кожу покалывало, как если бы на ней шерсть встала дыбом. А колдовка издевалась! Она подошла, привстала на цыпочки и легонько коснулась щеки губами. – Не пытай. По своей заботе ходила. А Рьяна словно по носу щелкнули! Как щенка неразумного! Так и захотелось показать зубы! Но пока подбирал слова, Йага уже вышла в кухню. Ливень часто-часто молотил по стенам. И то была не свежая сила весенней грозы, когда хочется выскочить под теплые струи и плясать под грохот грома. Нет, ливень был самый что ни на есть осенний. Ледяной, с тугими струями, грозящими проломить крышу. Такой без труда найдет лазейку, чтобы пробраться в теплую избу или пустить плесень по овину. Оставалось лишь радоваться, что дом у Рада был на зависть многим, такой не каждый ураган снесет. Так что кожевник сидел себе возле плотно закрытых ставен и лишь слегка беспокоился, чтобы сыростью не попортило покамест не обработанные кожи. Йага сноровисто управилась с делами, налила две кружки горячего киселя и подсела к усмарю. Тот по обыкновению что-то мастерил из тонких полосок кожи, но ради лакомства прервался. Рьяну же угощения не поднесли, а раз так, сам он брать тоже побрезговал. Ну и пусть намедни он сказал, что такую гадость только детям да старикам хлебать, предложить-то могла! Рад, как назло, уплетал за обе щеки да нахваливал. Надавать бы ему по этим самым щекам! А того лучше, под дых, чтоб не говорил Йаге ласковых слов. Дескать, и хозяюшка она, и умница. А эта уши и развесила! Проклятье так вскипело под сердцем, что Рьян даже нашел ощупью успокаивающе прохладную рукоять ножа: пока через него не скакнет, не обратится. Не должен… Ведьма обещала. – Вот так скреплю, и тут завязочки… Кожевник объяснял, что за диковинку мастерит из кожи, Йага хлопала ресницами и расспрашивала дальше. Когда Рад примерил очелье к челу лесовки, Рьян хлопнул по столу ладонью. – Пойду проверю, не потекла ли крыша в сарае, – виновато кашлянул он. Следом понадобилось убедиться, что все куры спрятались в хлеву, потом показалось, что кто-то колотит в ворота. И всякий раз, возвращаясь, проклятый видел, как его ведьма щебечет с Радом, а тот крутит усы и как бы нехотя отвечает. Да что она прилипла к нему, ровно медом намазано! Йага хвалила работы кожевника: – И наверняка ведь хоть раз, а каждый черноборец у тебя отоварился! – Ну, каждый не каждый, а через одного точно, – степенно отвечал Рад. – Да уж, тут, небось, всех не упомнишь… – Отчего же? Я на память не жалуюсь! – А вот у меня знакомец водился… Давно, я еще ребенком, – ведьма запнулась, – была. Ребенком тогда была малым. Огоньком звали. Не слыхал? Рад наморщил лоб. В бровях у него, конечно, уже посверкивала пара седых волосков, но до мудрого деда было далеко. Он усмехнулся: – Дитенком? Я тогда и сам по двору в рубашонке бегал, не так уж я стар! Хотя погоди-ка… Огонька не знаю, но был у брата приятель… Рыжий, как этот твой, – он кивнул на Рьяна, и тот закаменел. – Рыжих-то у нас особо не водится, так что приметный был парень. Вот только не порадую тебя: помер он. Давно уже. Говорят, в один год с дочкой своей. А звали его… – Рад долго молчал, подтягивая узелки на очелье. И наконец вспомнил: – Ольгир. Ольгиром звали. Жил недалече от жрецова дома. Помнится, еще вырезал кораблик да на конек приставил. Придумал тоже! Кораблик… В наших краях и рек-то больших нет… Йага шевельнула губами, пробуя имя на вкус, и вдруг бросилась Раду на шею и крепко-крепко по целовала. А Рьяну в этот миг будто бы грудь когтями вспороли. Он вышел в сени, забыв костыль и не ощущая боли в калечной ноге. Там и сел. Вроде и не ждал нарочно, а просидел долго, покуда лесовка не обеспокоилась и не вышла. А может, за чем другим вышла, не за ним вовсе. Но получилось, будто бы он ее в сенях подкараулил. В темноте девка сначала перепугалась, когда кто-то зажал ее в углу меж сундуком и дверью, но потом поняла, что не кто-то, а Рьян, и визжать раздумала. Вот колдовка! Хоть бы для виду шарахнулась! Рьян легонько стиснул ее бедро и процедил: – Ты что же это, ведьма, нарочно меня дразнишь? Она растерялась: – Дразню? – Щебечешь там с Радом, за руку его держишь. Уже забыла, как я тебя целовал? А та возьми и с вызовом ответь: – А ты не следи, кого и почему я держу за руку. Как-нибудь сама разберусь. Пальцы скользнули под поневу, спеша добраться до обнаженной кожи. – Не играй со мной. Проиграешь. – А ты мне указывать не моги. – Не боишься? В сенях не было видно, как северянин ухмыльнулся. Ухмыльнулся недобро, но вместе с тем будто бы хотел, чтобы Йага сильнее его разозлила. – Тебе меня бояться надо. Ой! Все же она не удержалась от вскрика, когда Рьян подхватил ее под ягодицы и усадил на сундук. Опрокинул на спину и навис сверху. – Запросишь ведь пощады, – предупредил он, а сам мысленно молился, чтобы игра продолжилась. Йага его не разочаровала: – Вот еще! – И изогнулась, будто нарочно задевая в нем животное существо. Рьян зарычал и придавил поганую ведьму всем телом. А хотелось еще теснее! Еще и еще, слиться с нею в жаркой пляске, сойти с ума, испить до дна колдовской пламень! Чтобы только его знала! Чтобы только ему принадлежала каждым вздохом, каждым стоном! Он нашел губы, жадно впился, глотая слабый всхлип, как измученный полуденным солнцем глотает воду. Руки беспорядочно шарили по бедрам в поисках чего-то настолько желанного, что ему и названия нет. Поползла вниз рубашка, открывая налитую девичью грудь, и губы почти сразу очертили ее силуэт. А ведьма извивалась под ним, и от каждого движения тело Рьяна содрогалось, готовое взорваться. – Не могу! Не могу больше! – болезненно простонал он ей в живот. – Хватит меня мучить! Йага тяжело дышала, от кожи исходил почти осязаемый жар. Ее тоже трясло, но ведьма нашла в себе силы коварно протянуть: – Значит, все-таки проиграл ты. Она прильнула к его шее, языком собрала капельки пота. И вышла на крыльцо – остыть. А Рьян сполз на пол, откинул назад голову и тихонько засмеялся. Девка ровно язык пламени! Вот уже решил, что укротил его, а он – раз! – и ужалит! И проклятый готов был проигрывать этой чертовке хоть до скончания веков. А вот Рада не мешало бы охолонить. А то разомлел от внимания лесной красавицы. Ишь! Однако стоило войти в кухню, решимость растаяла. Рад все так же сидел у окна и увлеченно работал. Он добродушно улыбался в пышные усы и что-то ласково бормотал тесемке в руках. И надо было лишь раз взглянуть на него в этот миг, чтобы понять, что никакая девка, даже самая пригожая, не станет для него милее любимого дела. Рьян кашлянул: – Слушай, ты это… Да что он делает?! У них, на Севере, за одну мысль обидеть хозяина, который принял к себе жить чужака, язык бы вырвали! Проклятый приподнял больную ногу, как побитая собака, и начал иначе: – Ты не обижайся, но мы, наверное, на постоялый двор завтра пойдем. Деньги я какие-никакие скопил, можно… – Что так? – перебил его Рад. – Дом большой, места хватает. Втроем веселее. Али я тебя обидел чем? «Да это я тебя чуть не обидел, дурья твоя башка!» – хотел вскричать Рьян. Но вслух сказал: – Йага, считай, жена мне. Негоже… – А ее-то ты спросил? Она у тебя девка с норовом. – Без тебя разберемся! – огрызнулся Рьян и снова прикусил язык. Но Рад, хоть мог бы и обидеться, цепко взглянул на него и хмыкнул в усы. Поднял брошенный северянином костыль, поднес. Рьян нехотя взял – всяко удобнее, чем по стеночке ходить. Но Рад и своей руки не отнял, и вышло будто бы рукопожатие через преграду теплого дерева. А что как не дерево издревле следило за правдой? Все народы, давая клятву, касались божьей длани в доме, входной двери, а если дело предстояло серьезное, то отправлялись в лес или рощу. Не зря любящие друг другу в верности клялись под раскидистыми кронами! Рад вторую руку положил проклятому на загривок и коснулся своим лбом его. – Ой, дурак! Ревнивый дурак! Ты меня за кого держишь, а? Рьян насупился и промолчал. От усмаря он и правда видел только добро, однако за долгие годы привык, что людям лучше лишний раз не доверять. – Ну вот такой я человек паршивый, – процедил он. – Нормальный, – не согласился Рад. – Просто боишься. Тело, как водится, с головой советоваться не пожелало. Проклятый оттолкнул Рада, а кулак сам собой полетел к нахальной усатой морде. За обвинение в трусости воины с Севера могли убить на месте. Но в последний момент Рьян сам остановил руку. – Я не трус! – Я и не говорил, что ты трус, Ржавый! Я сказал, что ты боишься. Ты девке своей говорил, что влюбился? Сердце пропустило удар. Рьян и себе-то того не говорил… – Боязно? О то ж! А ты скажи, и сразу ревность как водой смоет! Рьян стиснул рукоять костыля до белых костяшек. Он очень хорошо помнил, как о любви говорили с ним. И как он шарахнулся от той, что предложила ему свою душу и тело. На любовь ведь могут и не ответить. – Я говорить не привычен. Все больше к делу. Друг легонько шлепнул его по щеке, и Рьян от неожиданности мотнул головой. За такое на Севере тоже могли убить, Рад за один этот вечер заслужил себе уже три погибели. – Ну и дурак! – повторил усмарь. – Девки-то послушать горазды! И покуда не услышат ясно и четко, я, мол, тот-то, хочу того-то, тебе обещаю то-то… Покуда не услышат, не посерьезнеют. Так что и не обижайся, когда она сядет бедро к бедру с кем-то другим. Да не со мной… Я-то что? Мне до нее дела нету! А с кем-нибудь, у кого язык лучше, чем у тебя подвешен! Рьян поперхнулся воздухом, но промолчал. Рад принял молчание за согласие и удовлетворенно кивнул: – Так-то! Учишь их, учишь… Вернулся на свое место, затеплил вторую свечу и взялся за работу, а Рьян стоял у двери и думал. Наконец решился уточнить: – Тебе до нее точно дела нет? Рад хмыкнул как-то насмешливо и многозначительно: – Уж поверь. Еще ни одна баба моего сердца не тронула. * * *Небо рыдало без передышки всю ночь. К утру подморозило, так что Чернобор засыпало мокрым снегом. В воздухе он кружился белоснежными пушинками, но стоило коснуться земли, смешивался с грязью. Только крыши оставались чистыми, напоминая о том, что не за горами холода и крыло Тьмы, которым она укроет город до весны. В такую погоду сидеть бы дома сиднем, потягивая горячий сбитень или, пусть ему, хотя бы кисель. Рад, дай ему волю, вовсе не трудил бы Рьяна. Но северянин зазря хлеб есть не собирался. Вот и нынче он проснулся первым и решительно откинул одеяло. Да и чего разлеживаться? С колдовскими снадобьями нога заживала быстрее, чем на дворовой собаке. И больной пил их, не препираясь. Только повязку просил менять почаще, хоть та ни разу не сползла, а рана не гноилась. Но уж очень приятно было ощущать горячие девичьи пальцы на бедре, наблюдать, как Йага хмурится и облизывает пересохшие губы. Ну как ей в голову взбредет какая шаловливая игра? Рьян каждый раз замирал, надеясь на эту сладкую пытку, но не признаваясь в том даже в мыслях. На сей раз можно было бы и вовсе обойтись без клюки. Проклятый наступал на больную ногу, почти не морщась, и подозревал, что, если бы не драка с Инваром, уже бегал бы. С другой стороны, лечение было приятным, можно и растянуть. Прихватив из сеней лопату, он вышел на крыльцо. Снега, конечно, намело не столько, чтобы приходилось расчищать дорогу, однако откинуть с прохода лишнее не помешает. Нечего грязь разводить. Но не успел он вычистить верхнюю ступеньку, как по забору заколотили. – Отворяй, хозяин! Слышь? Усмарь! Отворяй! Рьян, особенно не торопясь, спустился и приоткрыл калитку. Разгневанная толпа застала его врасплох, однако северянин и бровью не повел. – Спит он. Как рассветет толком, так и приходите. Вперед протолкалась худощавая женщина. К груди она прижимала зареванного пацана, и по всему было видно, что, прежде чем пойти разбираться, она хорошенько оттрепала сына. – А ты нам не указывай, холоп! Зови хозяина немедля! Назови Рьяна холопом мужчина, потасовки было бы не избежать. Но женщин северные боги бить воспрещали, потому проклятый лишь скрипнул зубами и захлопнул калитку. Вернее, попытался захлопнуть, потому что мужик, больше похожий на медведя, чем перекинувшийся Рьян, успел подставить сапог. Северянин опустил на ступню «медведя» взгляд. Потом поднял его к бородатой ряхе и спокойно сказал: – Второй раз не попрошу. Убери. Однако мужик оказался поумнее крикуньи. Он не спешил сразу браниться. – Не пори горячку, друг. Жена у меня переживает, видишь? Не в себе баба. Позови Рада, переговорить надобно. Согласный гул толпы возвестил, что, если усмарь не встанет пред ними добровольно, они его и выволочь могут. Рьян же на пробу переступил с ноги на ногу и решил, что вполне готов к бою. Наверное, лечение после этого растянется еще немного, но в том большой беды нет. Он предложил: – Ну попробуйте. Но свалке начаться было не суждено. Хороший хозяин нутром чует, когда к его воротам подходит Лихо. И нутро Рада не смолчало. Усмарь высморкался так, что стены задрожали, и вышел во двор. – Ржавый, что тут у нас? Рьян фыркнул: – Да вот, похоже, бить тебя пришли. Усмарь был плечами шире любого черноборца. Чтобы он без дела махал кулаками, никто не видал, однако и проверять, насколько он в том хорош, не спешили. Он подкрутил ус и разрешил: – Ну пущай попытают. Впускай! Верно, пришедшие надеялись, что войдут во двор и сразу почувствуют себя увереннее. Вышло же не по их. Отрезанные от улицы высоким забором, они встали перед крыльцом и прижались друг к дружке. Оказалось их чуть меньше дюжины. Пришли семьями: три пары с сыновьями, чей-то братишка и шамкающий старик. – Ну? Говорите, раз разбудили. Чем не угодил, добрые люди? Рьян приблизился к приятелю и замер за его плечом, скрестив руки на груди. Добрые люди же оробели того больше, словно не два хмурых мужика перед ними, а целое войско. Но нашелся и смелый – тот самый мужик-медведь. Он тоже был не из хилых, так что засучил рукава, как принято перед любым важным делом, и открыл рот. Его попыталась перебить жена: – А то сам не знаешь, ирод! Но медведь цыкнул на глупую бабу и заговорил сам: – Наперво надобно разобраться, кто повинен, а кто нет. Покамест у нас только три малых пацана есть да ихние мамаши. Но дело вот какое. Ведаем, что живет у тебя девка. Так вот, эта твоя… Последняя краска отлила от щек Рьяна. Он прорычал: – Это не его девка. Кожевник усмехнулся и согласился: – Не моя. Но и впрямь живет у меня сестрица. Тесно ей стало в родной деревне, так переехала в Чернобор. И что с того? – Дык сказывают, ведьма она! Кожевник не стал отпираться: – А если и так, вам-то что? Вон, к лесной бабке ходите – и ничего. Чем сестрица моя не угодила? Крик тощей бабы чуть не оглушил собравшихся: – Ага! Слышали? Все слышали! Не отпирается даже! Сам знает! Рад демонстративно поковырял пальцем в ухе. – Ты жену-то свою уйми, Тихослав. Тот уже и без просьбы одернул дуру и продолжил: – И верно, сестрица твоя не угодила. Да не мне одному. Ну-ка, мальцы, покажитесь-ка! Заплаканного мамка развернула силой, двое других вышли сами. И видок у них был такой, какой сам по себе не случается. Но ни Рьян, ни Рад не вздрогнули ни когда увидели старшего, усыпанного чирьями, ни младшего с ячменями под обоими заплывшими глазами. И даже средний, заросший густой шерстью, как заяц, их не удивил. – Ну и что? – А то сам не видишь! Думала, ты хороший мужик, Рад, а ты злодейку кормишь! Тихослав вдругорядь заставил жену замолчать, но сказанное подтвердил: – Пацаны божатся, что их прокляла какая-то девка. – Какая-то, – издевательски хмыкнул Рьян. Тихослав не обиделся, пояснил: – Описали ее. Поспрашивали у соседей, пораскинули умом. По всему выходит, что то твоя сестри ца была. Ты не думай, Рад, мы не обиду чинить хотим. Но девку нам покажи. Надобно знать… – А больше вам ничего показать не нужно? – рявкнул Рьян. Но Тихослав, оправдывая имя, поднял руки: – Мы не буяним, а правды ищем. Коли ведьма ни в чем не повинна, тут же уберемся восвояси. – А ежели повинна, – влезла одна из наседок, защищая своего волосатого птенца, – я ей зенки-то бесстыжие выцарапаю! Скулы северянина до того четко выделились, что вот-вот прорезали бы бледную кожу. Он не любил толпы, дураков и крикливых баб. Здесь же собралось все разом. Скажи кто еще летом, что он станет защищать колдовку, ни в жизнь не поверил бы. Ан вот. – Катитесь вы отсюда по-хорошему, – мрачно посоветовал северянин. – Мы перед вами отчитываться не собираемся. – Погоди, Ржавый, – охолонил его Рад. – Мы-то с тобой да, а вот людям откуда знать, что Йага мухи не обидит? И долго бы они еще спорили, да не вышло. Потому что дверь отворилась, и на улицу выглянула заспанная лесовка. – А зачем ее обижать, муху-то? – зевнула она. Проклятые пацаны, все трое разом, закричали, указывая на нее пальцами: – Она! Она! Мамка, это она!