Глава 15. За кем правда

Трех мальчишек, которых Йага сглазила у ручья, она узнала сразу. И отпираться не стала. – Поглядите-ка! Никак виниться надумали? Их мамки так и охнули: вот уж не ждали, что ведьма и не попробует скрыться! Одна схватилась за сердце, две другие бросились к колдовке. Свою Тихослав успел перехватить, вторая же, округлая тетка, испачканная в золе, нарвалась на Рьяна. Северянин ловко подставил ей подножку, подхватил под локти и аккуратно посадил на мокрую ступеньку. Уже заранее догадавшись, что дело плохо, Рад негромко сказал: – Тут люди пришли. Тебя ищут. Думают, ты пацанов сглазила. Сказал негромко, а слышно было каждому: толпа затаила дыхание. – Ну сглазила, – кивнула Йага. Сказать, что в Черноборе не любили ведьм, нельзя. Но и что в ножки им кланялись – тоже. Ну ведьмы и ведьмы. К лесной бабке вон за помощью частенько обращались, об иных просто слухи ходили, дескать, поколдовывают. Но ежели никто никому обиды не чинил, то дальше сплетен и бабской драки дело не заходило. Но коль ведовица творила недоброе, проклинала и обманывала, тогда уже могли донести Посаднику. А он колдовства страсть как не любил! Он и запретил в городах и селах обращаться к темным богам. Обещал, что, ежели кого поймают, не сносить головы! А Йага вот и не скрывалась. – Исправила б, – посоветовал Рад. – Пока Лихо на шею не село… Но она гордо вздернула нос: – Дудки! Я не просто так их сглазила. Заслужили! Ой, крик поднялся! Кто спорил, кто ругался, кто обещал поганке долгую и мучительную смерть в отхожей яме. – Да утопить ее! – Сжечь! – В жертву Небу принести, авось поможет! Йага попыталась объясниться, но куда там перекричать бушующее скопище! Рьян заслонил ее и стиснул зубы. – Только троньте, – предупредил он. Рад потасовки желал всего меньше. Он-то понимал, что супротив целого города троим не выстоять. А ежели и выстоять, то все одно им опосля жизни не дадут. И предложил то единственное, что могло помочь: – Судить надобно. Тихослав, уставший сдерживать жену, согласился: – Усмарь верно говорит! – Ты что?! Сын твой едва не слепым стал, а ты – судить?! – возмутилась женка. – Без суда правды не сыскать, – уперся он. – Надобно жреца звать! Ведьма покачнулась и схватилась за плечо северянина. Один раз она жреца уже видела и согласилась бы на что угодно, даже вернуть троице прежний облик, чтобы не встречаться с ним снова. Рьян накрыл ее ладонь своей, буркнул: – Ну зовите, – и затолкал Йагу в избу. И тогда-то ноги у нее подогнулись. Не поддержи молодец, не устояла бы. – Я не хочу к жрецу, – прошептала ведьма. Дряхлый старик до сих пор являлся в кошмарах. Он манил ее морщинистым пальцем и обещал не делать больно, но Йага точно знала, что в другой руке у него кривой нож. Рыжий долго не думал. – Собирайся, – и пояснил, поймав растерянный взгляд: – Пожили в Черноборе. Будет. Пора уходить. Небось, за ворота прорвемся. А и правда, что ее здесь держит? Северянин сам не из этих мест, матушка и видеть распутную дочь не захочет. Родной лес… Стыдно возвращаться в родной лес, так, может, и правда сбежать? Рьян ведь не прогоняет ее, а вместе идти предлагает. Вот только стоит ведь где-то рядом дом с лодочкой на коньке… Ведьма проглотила слюну, но пересохшее со страху горло отозвалось резью. – Не могу. Рьян по-звериному вздернул верхнюю губу. Показалось, что клыки заострились, но разве такое может быть? Не перепрыгнув через нож, проклятый не обратится. Не должен… Он сжал ее плечи и встряхнул: – Они тебя судить собираются! Ты знаешь, сколько судов ведьм оправдывали? Йага потупилась, и он ответил сам: – Ни одного! Ни разу на моей памяти такого не случилось! – А что, ты много судов повидал? – огрызнулась девка. – Неужто все? – Достаточно. А если бы и один из десяти, все равно тебя не пустил бы! Йага стряхнула его ладони и твердо сказала: – Я пацанов действительно сглазила. За дело. И ответ смогу держать. Небось, справедливые судии еще не перевелись. Я останусь в Черноборе. Раздавшийся рык точно не мог принадлежать человеку. Синие глаза северянина зажглись хищным огнем. Он стиснул запястье ведьмы и силой поволок в выделенную ей комнатушку. – Придумала… Самая умная нашлась… Да кто тебя спрашивать станет, баба! – бормотал он. И, как ни упиралась Йага, вырваться не могла. – Пусти! – И не подумаю! Он швырнул ее на кровать и, пока девка не опомнилась, принялся скидывать в кучу небогатый скарб, который девка прихватила от матушки. Ведьма вспыхнула: нашелся указчик! – Не смей меня неволить! Она вскочила, но Рьян мигом оказался с нею рядом и толкнул обратно. – Нет, я тебя буду неволить, ясно! Боги завещали жене слушаться мужа, и ты пойдешь туда, куда я прикажу! Ведьма вскочила снова: – Я тебе не жена! – Нет, жена! Не перед людьми, так перед богами! Я тебя взял в Медуницах, и теперь ты моя! Йага гордо выпрямилась. – Ты меня целовал, не больше, – краска коснулась загорелых щек, но она закончила твердо: – и свадебные наручи это на меня не надевает. Северянин недобро сощурился. – Значит, моих поцелуев тебе не хватило? Мало показалось? Он заломил ей руку и ткнул лицом в одеяло. Задрал подол и прижался к бедрам. Влажный шепот обжог ведьме ухо: – Я тебя возьму, когда пожелаю. И, если захочу, ласковым не буду. Не зли меня, ведьма! Ох, не на ту напал! Йага и сама злиться умела! И хоть нынче родной лес, где каждое дерево, каждая змея за нее, был далеко, но колдовство никуда не делось. Черные перья расцвели на коже, пальцы скрючились в когти, а в сапогах стало тесно, будто когти выросли и на ногах тоже. Она полоснула проклятого по лицу. Тот выпустил добычу и неверяще коснулся раны. – Сначала матушка меня под юбкой держала, а теперь ты так же собираешься?! Я тебе не баба бессловесная, – процедила она. – И уж точно не жена, и стану ей навряд. Сама решу, что делать и куда идти. Рьян утер кровь рукавом и встал. Прочь он пошел покачиваясь, словно его не поцарапали, а все кости вынули. – Ты и правда не баба, – проговорил он, не оборачиваясь, – ты ведьма. А я, дурень, чуть это не забыл. * * *Малец, коего отрядили сбегать за жрецом, воротился скоро, но ни с чем. – Объяснил, что дело срочное? – Отец поймал его за ухо и строго выговаривал. Пострел пищал, но вырваться и не пытался. – А как же! Холоп егойный велел самим идти ко двору. Говорит, велика честь батюшке ноги трудить. Делать нечего, пришлось собираться на поклон к старику. Всего больше черноборцы опасались, что ведьма не пожелает идти добром. Однако Йага, отбоявшись положенное, вышла на крыльцо. Об руку с Радом. Рыжий северянин, ссутулившись, плелся позади, будто бы и не с ними вовсе. Пока добрались до жрецова жилища, кликнули с собой мало не половину города. И, к радости лесовки, далеко не все ждали расправы. Мальчишки во главе с Иванькой улюлюкали и злорадствовали: наконец-то задиры получили по заслугам! Дряхлая, но живенькая старушонка бормотала под нос, что предупреждала огольцов и что ежели они на будущий год снова потопчут ей редьку, то она их безо всяких проклятий со свету сживет. Шли еще девки помоложе. Те, сказать по правде, больше посплетничать шли да поглазеть вблизи на северянина, но нет-нет, а и Йаге теплое словечко перепадало. Одна даже решилась нагнать колдовку и как бы в шутку спросить: – Красавица, а моей зазнобушке такой же ячмень наколдуешь? Чтобы на других девок не заглядывался! Так и вышло, что к хоромам жуткого старика ведьма вышла с высоко поднятой головой, уверившись в своей правоте. Оробела она лишь один раз, да и то не из-за суда: недалеко от большущего дома, даже камнем обложенного, стояла развалюха. Издали казалось, что это сарайчик заброшенный али еще какая ненужная постройка. Но колдовка зацепилась за нее взглядом и разглядела кораблик на коньке. Серденько сжалось. Броситься бы к домику, отворить дверь… Зачем? Не ждет ее там тот, кто сменял собственную жизнь на жизнь дочери. Тот, кого звали Ольгиром, давно уже пророс травою. Быть может, матушка? Та, что спеленала младенца и отнесла в лес. Окажись она там, что брошенная дочь сказала бы ей? Пока ведьма думала и кусала губы, домик уплыл назад, а шествие нерешительно остановилось перед высоким забором с железным кольцом на нем – звать хозяев. Вышла заминка. Оно вроде и отступать некуда, но и тревожить жреца из-за мелочи боязно. Подумаешь, ячмень? А чирий? Да они и без колдовства у людей через одного вскакивают! Дело разрешил Рад: распушил усы и взялся за молоток. Отворили сразу же – ждали. Сновали по двору холопы, служанки бегали с тряпками и подушками: привести в порядок большой деревянный стул с высокой спинкой. Стул был темным от времени, помнящим еще батьку нынешнего жреца. И всякое серьезное дело подобало решать в нем. Вырезанные на навершиях спинки статуэтки Света и Тени зорко следили за соблюдением правды, завещанной богами. Не было пока только самого судьи. Ибо негоже важному лицу ожидать, пока соберутся простолюдины. Он величаво выйдет последним, когда уляжется шум. Так и произошло. Случайно ли, а встали все, поделившись неровно надвое: треть – за ведьму, слева, а две трети – за мальчишек и их матерей, справа. Рьян скрипнул зубами и сделал маленький шажок к тем, кто просил лесовке помилования. Иванька же и вовсе протолкался к Йаге и стиснул ее ладонь. – Я тебя в обиду не дам! – заявил он. – Костьми лягу! Ведьма улыбнулась и как-то сразу выпрямилась. Правда, что она ведь не одна супротив целого города! Вон сколько заступников! Но стоило дверям распахнуться, задрожала. Без нарядного праздничного одеяния жрец, может, был не так величав, зато грозен не в меру. Седые брови его опускались до того низко, что закрывали глаза, и поди разбери, в благостном ли настроении! Выводили его, как и прежде, два молодца. Придерживали под локти и следили, чтобы старик не оступился. Они усадили его на мягкие подушки, что уже успели накидать на стул служанки, и замерли у подлокотников. Жрец же долго еще сидел так, не то разглядывая пришедших, не то попросту задремав. Наконец подал скрипучий голос: – Свет и Тень свидетели праведного суда, а я их глас. Есть ли те, кто выступит против? – Что ты, батюшка! – Помилуй! – Володей нами, жрец! – нескладно ответили из толпы. – Тогда молвите, зачем пожаловали? Сначала жалобщик. После недолгой потасовки вперед всех вылезла мать младшего. Пацаненка она выволокла за чуб вместе с собой, дабы не пустословить. – Помилуй, батюшка! – Она низко поклонилась, мазнув по земле кончиками пальцев. – Пришли к тебе за заступничеством! Поселилась в Черноборе скверна. Добрым людям вредит, здоровье отымает! Кто-то из заступников не утерпел и выкрикнул: – Так что ты о себе-то рассказываешь, Малка! Всем и без того известно, что ты в муку сосновую кору подсыпаешь! Малка встрепенулась: – Поклеп! Светом поклянусь, что поклеп! Сынишка ее, не выдержав всеобщего внимания, начал помаленьку хныкать, за что получил знатную затрещину. – Ма-а-а-ам! Ну пошли домой… За первой оплеухой последовала вторая, а женщина снова склонилась перед жрецом. – Не за себя прошу, батюшка! Дитятку мою невинную поганая ведьма сглазила! Да не его одного! Сыночек Славушки и молодший братец Наяны тоже угодили в сети колдовские! Сопротивление мальчишек быстро побороли и выпихнули на пустой пятачок двора. Троица стояла перед судьей ни жива ни мертва, даже Йага и та тряслась меньше. Седые брови пришли в движение, а в зарослях бороды мелькнуло нечто, схожее с улыбкой. Что-то подсказывало, что троица разбойников успела засесть в печенках даже у самого гласа богов. – И кто же обидел… – Жрец сделал длинную паузу и как бы с усилием произнес: – Невинных детушек? – А вот она! – с готовностью показала Малка. Йага открыла рот возразить, но Рад дернул ее за юбку и шевельнул краем рта: – Молчи, пока не спросят. Оставалось лишь послушаться. Лохматые брови закрывали очи жреца, но колдовка и без того ощутила на себе его внимательный взгляд. Он ощупал ее от носков новеньких сапожек до пера неясыти, торчащего из волос. А после спросил: – Как звать тебя, девка? Йага не то покачнулась, не то сделала шаг. Не поклонилась, не приветствовала жреца, как принято. Да и откуда бы ей знать, как принято у черноборцев? У зверей-то все проще! Она назвалась. – Давно ли живешь в Черноборе? Рад хотел ответить за нее, но жрец сделал почти невидимое движение пальцем, и кожевника в четыре руки удержали. – Вторая седмица пошла, – не стала лукавить ведьма. – Живу у усмаря Рада, он мне как брат родной. Рядом кто-то резко раздраженно выдохнул, но оборачиваться было недосуг. – Добрые люди сказывают, что ты колдовать умеешь. Так ли? Йага и не подумала отрицать. – Верно. – И божатся, что ты прокляла этих вот мальцов. – И это так, – кивнула ведьма. Жрец недовольно закряхтел, изо всех сил упираясь в подлокотники, но подняться без помощи не сумел. – А раз так, – зло бросил он, – то чего от меня хотите?! Толпа загудела: кто-то требовал немедленной расправы, кто-то издевательски спрашивал, не потребуют ли они казнить заодно и мужика, который соседу с вечера рожу начистил. Но голос Йаги щелкнул хлыстом. Вроде она его и не повышала, а услышал каждый. Услышал – и не посмел возразить. Колдовство! – Ты спроси, жрец, за что я наградила их проклятием. Правда за мной. Седые брови поползли на лоб. – Ты, дочка, никак мне указывать вздумала? – почти ласково спросил старик. Йага же дерзко отвечала: – Я не тебе дочь, так что и не тебе мое наказание мерить. Спроси совета у Света и Тени. Тучи, затянувшие небо, вдруг вспорол солнечный луч. Он коснулся идолов, ловко миновав седую голову жреца, и народ посчитал то знамением. – И верно, раз выслушал жалобщиков, так послушай и ответчиков, – медленно, но твердо проговорил Рад. Жрецу ничего не оставалось. Он обмяк и равнодушно махнул рукавом, слушаю, дескать. Йага выпустила ладонь Иваньки, обошла широкоплечего Рада и заставила себя не обернуться на остальных, не поискать в толпе рыжие кудри. Она подошла к троице мальчишек и доброжелательно спросила: – А донесли ли вы матерям, за что поплатились? Младший все-таки разревелся. Старший, с чирьями, запыхтел, а средний, если и расслышал что сквозь густую шерсть, то отвечать не пожелал. – Да разве может дитя невинное свершить такое преступление, чтобы злым колдовством его?! Малка заслонила страдальцев впалой грудью, но непросто защищаться, когда на тебя не нападают. Йага стояла спокойно и ждала. – Пущай сознаются! – потребовала старуха, потрясая клюкой. – Оне мне усю редьку попортили, я б йих и сама прокляла, кабы могла! – Пускай! – поддержали чернокосые девчушки. – Ждан, верно, сам напросился! Ждан украдкой пригрозил девчушкам кулаком. К удивлению, первым сдался не ревущий младший, а волосатый. Он отчаянно выкрикнул: – А ни за что! Играли мы у запруды! А эта вот на нас как налетит! – А с кем играли? – не отставала ведьма. – Да друг с другом и… – И? – С лягушкой! – С жабенком, – поправила Йага. – А нравилась ли та игра бессловесной твари? В таких делах всего плоше не предстать перед судом. И даже не посветить изуродованной рожею перед вчерашними друзьями, а нынче насмешниками. Всего плоше, что суд закончится, а злые шутки не забудутся. Каждый, кто когда-то получил на орехи от троицы, припомнит обиды! И больше не Жданом станут величать Ждана, а рябой харею. Так что всего больше мальчишкам хотелось забиться подальше, туда, где не достанут знакомцы. Ждан пробормотал: – Кому понравится, когда в него палкой… – Ась? – Йага приложила ладонь к уху. – Повтори-ка! – Кому понравится, когда в него палкой! Ну дурью мы маялись, что с того? Ведьма удовлетворенно кивнула: – А коли любишь, что другие страдают, так будь добр – и сам готовься к такой же участи. Скажи, жрец, по делу ли получили мальцы? Она торжествующе скрестила руки на груди. И вот уж точно не ожидала, что признание, изме нившее для нее все, остальным покажется глупой забавой. Не ужаснулся и жрец, тот, кому подобает ближе всех быть к богам и к тварям, ими созданным. Однако, поразмыслив, он решил: – Нет большой беды в том, что дети играли. Малка возликовала, но дед продолжил: – Как и в том, что у кого-то чирей или ячмень вскочил. А что волосы на лице растут, так то мужу даже прилично, – он любовно погладил длинную бороду. – Поэтому вот мое слово: ты, ведьма, вылечишь тех, кому навредила, и станешь отчитываться мне каждую седмицу о делах, дабы боле ничего худого не сотворила. Но наказывать тебя не за что. Рад хлопнул в ладоши. Прочие, кто стоял за ведьму, тоже порадовались, но праздновать победу оказалось рано. – Не стану, – покачала головой Йага. – Сам видишь, эти вон, – она кивнула на троицу, – получили по заслугам. Так что и сглаз я сниму тогда только, когда они это заслужат. Усмарь застонал. Уйти с суда без наказания, правому ли, виноватому ли, и без того непросто, а чтоб ведьме… Но Йага стояла на своем. Обалдел и жрец. Подобной дерзости он уже полсотни лет не видывал, все падали перед ним ниц. И прямо на месте он не приговорил колдовку отправиться в дар Небу только потому, что опешил. Но нашелся среди людей и тот, кто расхрабрился дать жрецу совет. Народ расступился, чтобы идущий вразвалочку Боров не снес кого ненароком. Следом за ним, бережно неся на вытянутых руках шапку, семенил Бдарь. – Здрав будь, жрец! – поздоровался купец, отвесив глубокий, но все ж не слишком, поклон. – И тебе не хворать, Боров, – отозвался жрец. – Слышал я, ведьма призвала в судьи богов. – Боров пригладил тонкие волоски на плешивой макушке. – Ну так пусть боги и решают. Пусть судят так, как судили раньше, без жреца. А люд честной вспомнит, каково было. Старик долго глядел на богача. По всему видать, что давать слово Борову он не хотел, да и вовсе не радовался встрече. Однако ж совет был хороший. – Что же, – прокряхтел он. – Божий суд властен над всеми нами. Поглядим, как рассудит спорщиков дерево. А заодно поглядим, как то было, пока не посадили вы над собой глас божий. Деревом Йага никогда не судилась. Знать не знала, почему Рад, всегда добродушный, так грязно выругался, почему негодующе зашумели заступники и заревели уже все трое мальчишек. А беда оказалась вот в чем. Приезжий люд врал, что там, где текут широкие реки, а тем паче лежат озера, правду бдит чистая вода. Мол, не попустит лжи, сама выберет виноватого. Но близ Чернобора тек лишь хилый ручеек, и здесь судили иначе. Местные считали, что за правду в ответе дерево, а не вода. Потому и пытали тоже деревом. Углями, до красноты разогретыми в костре. Кто первый выпустит свой, тот и повинен. А ежели вообще не решится взяться, то и спрос соответствующий. Потому так горько плакала троица страдальцев, потому они наперебой уверяли, что получили по заслугам и готовы ходить с чирьями, ячменями и волосами. Но жрец поднял морщинистую длань, и все стихло. – Сказанного не воротишь. Рассудит дерево. Далее народ возмущался уже вполголоса. Спрашивали, как можно детей деревом судить, ругались, что нынче уже не те времена, чтобы так дознаваться истины. Жрец только удовлетворенно ухмылялся в седую бороду: будут знать, как с богами напрямую беседовать, без него! Огонь развели мигом, ведь никуда не делось старое пепелище, обложенное камнями. Давно уже не кормили его сухими дровами, однако и убирать не спешили: напоминание! Затаив дыхание, черноборцы следили за костром. Не трещит ли? Ровно ли поднимается к небу дым али стелется? Правильного ли цвета пламя? Единая мелочь, говорящая о том, что весточка богам не дошла, стала бы спасением. Но сухие поленья давали ровное рыжее пламя, а дым струился вверх аккуратной пуповиной. Один из молодцев, что выводил жреца из дому, склонился к старику, кивнул и принял от холопа железные щипцы на длинной ручке. Сунул в костер, поворошил и достал уголек, такой, чтоб аккурат поместился в ладони. Какой же родитель позволит мучить собственное дитя?! Тишину прорезали сразу четыре голоса – женский и три мужских. – Заступник! Заступник! И верно, коли уж вспомнил древний обычай, так следуй ему беспрекословно. Тихослав пал на колени перед жрецом: – Батюшка, дозволь сыну заступником стать! Не вели мальца калечить! Жрец не противился. Он уже увлекся невиданным зрелищем: ведьма, сдув налипшую на лоб челку, подошла к костру и деловито подтягивала рукава. И никто знать не знал, как дрожали у нее колени. Щипцы поплыли к ней, лесовка протянула руку… – Заступник! – спокойно сказал кто-то. Не то северянин подкрался неслышно, не то Йага, окромя звона в ушах, ничего не слыхала. Но он едко сощурился и отчеканил: – Коли жалобщикам можно, то и у ведьмы сие право не забирай. Седая борода заколыхалась пойманной змеей. – Ты нам чужак! Ведать не ведаем, откель явился! Ну, как ты и сам колдун? Нет тебе веры! Наши боги не отзовутся… – старик брезгливо сплюнул, – северянину. – Тогда я! – Рядом со Рьяном с готовностью встал Иванька. Глаза его отчаянно блестели, над губой выступили бисеринки влаги. – Меня вы все знаете, я свой! Я стану Йаге заступником! Ведьма уперла руки в бедра: – Да вы никак обалдели оба?! Проваливайте! Угрожающе замахнулась, но Рьян стоял так, словно врос в утоптанный дворик. Он на нее и не взглянул. Зато люд честной запереживал: – Пущай северянин заступником будет! Пущай! Ну не мальца же, право слово… Пока Рад не перехватил лоточника поперек пояса и не уволок, Иванька знатно ругался, так что, чуть погодя, усмарь ему еще и рот закрыл. Йага же стояла ни жива ни мертва. Краска отхлынула от щек, виски сжимало. – Я сама за себя ответ держу! Не лезь! – процедила она. Взгляд у Рьяна был пустым, и оттого становилось страшно. – Рьян! Уйди! Он на мгновение смежил веки, а потом с силой отпихнул ведьму так, что она едва не упала, и в бледную ладонь лег раскаленный до красноты уголь. Ждали крика, но северянин не проронил ни звука. Он смотрел в пламя, и рыжие всполохи отступали перед ледяными синими глазами. Молодец со щипцами так и замер. Напрочь забыл, что надобно вложить второй уголек в руку Тихославу, да тот и сам застыл с раскрытыми ладонью и ртом. Рьян медленно обвел взглядом собравшихся. Поднял кулак с зажатым в нем живым деревом. На висках и шее выступили жилки, но боле ничем северянин не выдал, чего стоила ему эта пытка. – Все ли признают, что дерево назвало правого? – глухо спросил он. Кивнул Тихослав, яро согласились мальчишки, запричитали девки. Даже Малка, прижимая сына к животу, сказала: – С этими колдунами спорить себе дороже… Пусть им… Рьян громко объявил: – За мной правда! – и разжал кулак. Уголь отошел вместе с клочьями кожи, и те, кто стоял ближе, отшатнулись при виде ожога. Рьян же не взглянул ни на рану, ни на Йагу. Он повернулся и, чуть прихрамывая, двинулся к воротам. Никто не решился остановить да расспросить его. Но прежде чем проклятый покинул скопище, снова раздался густой самодовольный бас Борова. – Да-а-а-а-а, боги выбрали правого. Тут спору нет. Вот только… – Он сделал вид, будто задумался, хотя по всему было видать, что богач заранее продумал каждое словечко. Он в упор посмотрел на Йагу, облапал взглядом и грудь под суровой рубахой, и округлые бедра, спрятанные поневой. – Над нами не только божья правда. Надобно и о людской не забывать. Пожалуй, напишу своему побратиму о том, что случилось. Пусть порадуется справедливому суду. Ясно, что по закону следовало доложить Посаднику. Но если так судить, то ему следовало доложить сразу же, как ведьма поселилась в городе, однако черноборцы были не дураки лишний раз тревожить Лихо. Но Боров не забыл ни выбитого зуба, ни своевольной девки, отказавшей ему в ласке. И дождался наконец, когда можно ей отплатить. Как изменился в лице Рьян, не заметил бы только слепец. Да и тому вскоре донесли бы. Он резко развернулся и, быстрым шагом подойдя к Борову, встал перед ним, чуть ближе, чем было бы прилично. Рядом со стройным, жилистым северянином любой черноборец смотрелся неуклюжим пеньком, а упитанный лысоватый купец так и вовсе походил на жирного хряка. – Нет нужды тревожить Посадника, – процедил Рьян. – Он уже молвил свое слово, и оно нынче при мне. Рыжий вынул из-за ворота маленький туесок на нитке, который снимал разве что в бане, да и то не всегда. Попытался распутать тесьму, но свежая рана не позволила. Перекусил нить зубами. – Узнаешь ли печать, Боров? Купец сначала будто бы не собирался ничего брать у северянина, но разглядел знакомый почерк, и глаза его полезли на лоб. Он выхватил грамотку, провел по строчкам толстым пальцем, ковырнул сургуч… – И верно, – неверяще признал он, – Посадник. – И что сказано? – не отставал проклятый. – Что ведьме, предъявившей грамоту, колдовать дозволено… И что никакого наказания за ее дела вершить не до́лжно. Всего больше Боров хотел смять грамотку да бросить в огонь. Но как решиться на подобную дерзость? Да еще на людях? Он свернул бумагу, неловко пробормотав, дескать, надобно сверить с письмами побратима, и, пристыженный, убрался восвояси.