Глава 16. Забирай

Возвращаться ли к Раду или сразу в петлю – Рьяну было едино. Если и оставалась в его сердце робкая надежда, что удастся-таки уломать Зорку и выторговать избавление от проклятья, то нынче расплачиваться с ведьмой стало нечем. Сам отдал последнюю ценность, что имел. Сам! Отдал – и подписал себе приговор. Проскочил бы и мимо усмарева дома, но Рад как-то взял его под руку и мягко подтолкнул в нужную сторону. Однако в избу, туда, где скрылась лесовка, Рьян не вошел бы ни за какие деньги. Коротко мотнул головой и свернул к дровням. – Ты это… – Рад удержал его. – Дай хоть ожог перевяжу. Взгляд у проклятого был такой, словно и не стоял перед ним здоровенный кожевник. Поглядел как на пустое место. Приятель пихнул его в плечо. – Да что ты ровно неживой?! Ну ожегся малость! Тоже мне беда! – Беда, – бездумно повторил Рьян. – Да, не беда. – Ржавый! Да ну что ты? Рад обнял северянина и не отпускал долго, пока уже не стало неловко. Тогда только смущенно кашлянул и лукаво предложил: – Пошли. Небось, жена твоя нам за спасение чего вкусного сготовит… Рьяна как ошпарили. – Она мне не жена! – бросил он и больше уже не говорил ничего. Так Рад и плюнул: упрямца было ни с места сдвинуть, ни сладкими речами уломать. Рьян опустился на кучу дров, подтянув под себя одну ногу, и уронил голову. Сколько проклятый так просидел без движения, сжимая в кулаке комок снега, – неведомо. Члены занемели, а озноб пробрался под телогрею. Но он не шевелился, и даже невеселые мысли едва ползали в усталой голове. Все. Некуда идти. Не за что бороться. Нет ни семьи, ни… жены. Даже себя самого у Рьяна нет – только зверь. Так не лучше ли здесь и остаться, укрывшись белым саваном? Осторожные шаги не потревожили его. Рьян, конечно, узнал легкое прикосновение к мерзлой земле новеньких сапожек. Никто так не ходил, одна только лесовка. Но сил не осталось ни чтобы поприветствовать, ни чтобы прогнать ее. – Рьян… Северянин не шелохнулся. Сапожки помялись, утаптывая влажный снег, и приблизились еще немного. – Эй, спишь, что ли? Благодарить, небось, пришла. А что ему теперь благодарность? Ведьма еще до суда сказала все, что хотела. Не жена она ему. И навряд станет. Йага негромко выругалась: – Да чтоб тебя мертвянки заласкали! И подошла, поставив рядом лукошко, куда складывала лекарские примочки. Коснулась щеки молодца: ну как помер уже? Можно тогда снадобья и не тратить… Но Рьян шлепнул по ладони и так глянул, словно гвоздями прибил. – Что зыркаешь? Что?! Руку дай, дурень! – Убир-р-райся. – Угу, уже бегу. Руку! Когда и во второй раз больной уперся, колдовка сама взяла его ладонь и долго пыхтела, разжимая сведенные холодом пальцы. – Ох! Да уж, ожог что надо. С мясом уголек отрывал. – Болит? Спросила тоже! Ясное дело, что болит! Да только не там, где она осторожно накладывала мазь, от которой немела кожа. Болело в груди, да так сильно, как прежде не случалось. – Ну зачем полез?! Ну всяко я б быстрее вылечилась! У тебя нога еще не зажила, горе луковое! Она то сочувственно цокала, то бранилась, то почти касалась губами раскрытой ладони, нашептывая тайные слова, то порывалась уйти. Казалось бы, совсем недавно так перед нею стоял сам Рьян. Лечил шрамы, оставленные проклятым свертком, и отчитывал за неосторожность. А потом были Медуницы, сено и пряная ночь. Тяжелый слоистый туман, холодный воздух и раскаленная кожа. Ее кожа жгла куда сильнее, чем уголь на суде. Густые волосы падали на лоб, и лесовка раздраженно убирала их предплечьем. Смуглые пальцы щупали ласково, но твердо. Она и впрямь была тверда в каждом своем решении: остаться в Черноборе, где грозила опас ность, покориться неуправляемым поцелуям, дать глупую надежду влюбленному дураку. Рьян открыл рот, и голос показался чужим. – Почему, – выдавил он. – Что? – Почему ты не доверилась мне? – А ты мне разве доверяешь? Ни в чем-то не открылся! Откуда ты родом? Почему Север покинул? Рьян крепко зажмурился. Не нужно легкомысленной колдовке знать о его горестях. – Я просил тебя бежать. Я бежал бы с тобой. В желтых глазах не было и тени сомнения. – Ты не просил. Ты приказал. – Я бы сберег тебя, – совсем тихо прошептал он. – Стала бы моей – весь без остатка тебе принадлежал бы! – Не стала бы. Никогда бы не стала, – сказала ведьма. – Я одному лесу принадлежу. У Рьяна перед взором потемнело. Заклокотало в горле горе, забурлила в жилах ненависть. – Ведьма! Небось каждого встречного молодца ласкаешь, как меня? Нужно было не спрашивать, а задрать тебе подол сразу! Йага выпрямилась. Рьян сидел перед нею, как перед идолом карающей богини Даны, той, кому поклонялись на его родине. Холодной, жестокой, неприступной. Сколь угодно можно было жечь костры и славить ее имя, но богиня оставалась холодна и лишь раз в год, как великое благо, давала людям передышку от ледяных ветров. – А ты разве не пытался? – сказала богиня и ушла, позабыв лукошко. А Рьян остался. Он растер ладонями лицо, взвыв разом от боли и безысходности, ударил ку лаком по стене дровен, но легче не стало. Рванул на висках волосы и… побежал. Куда глаза глядят. Прочь, прочь от гостеприимного Рада и его теплого дома, где ведьму приняли как родную. От Чернобора прочь, от этих клятых земель! Домой, на Север, где никто больше не ждет его! Туда, где не рвется сердце на части, где нет и не было никогда хозяйки чащи! Он бежал, бежал и бежал. По пустынным улицам, мимо ворот, по холму к лесу и в самую чащу. Не разбирая дороги, не думая, тщась обогнать собственный рассудок. В ельнике с размаху всадил в трухлявый ствол падуна колдовской нож. Сорвал одежду, побросал где что и сиганул через рукоять. Тяжелые мохнатые лапы утонули в опавшей хвое, рев разрезал лесную тишину. И помчался дальше уже не молодец, а исхудавший медведь, и рев его, врали, слышен был в самом Черноборе. * * *Не скоро медведю надоело носиться по лесам. Когда Рьян очнулся рядом с колдовским ножом, руки и ноги гудели так, что хоть оторви и выбрось. Он лежал распластанный и бездумно глядел в серое низкое небо, исколотое макушками елей. Что же, все по правде: человек сотворил глупость, ему за нее и платить. А зверя заместо себя оставлять негоже. Проклятый с трудом натянул задубевшую одежду. Одна радость – после оборота мигом зажили и нога, и ладонь. Кабы еще себя самого не терять, вообще хорошо было бы. Нож скользнул в ножны при поясе, а молодец обхватил себя за плечи и поплелся обратно. Изо рта клубами струился пар, но что-то внутри грело и не давало околеть. Решение принято, к чему медлить? Дома все шло своим чередом. Рад оставил хозяйство на гостью, а сам прихватил какие-то заготовки и поминай как звали. Йага же зло сбивала масло в кухне, зажав большую ступу коленями. Волосы собрала в лохматый пук на затылке и обнажила шею, плечи и ключицы. Трудилась, видно, давно, потому что рукава подвернула выше локтя, а рубашка липла к взопревшей коже. Рьян так и замер у порога. Пест ходил вверх-вниз, завораживая ритмичными движениями, и проклятый подумал, что отдал бы все сокровища мира и даже снова пережил бы переезд в Срединные земли, лишь бы оказаться сейчас на месте этой ступы. Йага заметила его не сразу. А как заметила, не стала суетливо одергивать приподнятую до бедер юбку или оправлять рубаху. Лишь убрала выбившиеся волосы и коротко бросила: – Рад у соседа. Сказал, к ужину явится. Рьян медленно, словно испытывая самого себя, снял телогрею. – Понял уже. Плотно притворил дверь и остался стоять, понимая: приблизится к ведьме – и все, конец. – Тогда что пришел? Пест легко скользил вверх-вниз, повинуясь крепким загорелым рукам. Рьян завороженно смотрел на него и даже не понял, когда зверь вновь занял его разум. Да и занял ли? Или северянин лишь оправдывал собственное бессилие? Он подошел к Йаге и отодвинул ступу в сторону. Девица растерянно уставилась на него. – Ты чего? А Рьян молча встал на колени и ладонями накрыл ее бедра. Коснулся губами колена, и по телу разлилось тепло. Лесовка никому не будет принадлежать, одной только чаще. Оттого поцелуи становились горше, но и сладкое бессилие дурманило рассудок. Загорелые пальцы путались в рыжих волосах, бледные руки сжимали бедра до синяков. Каждый бесстыдный мокрый поцелуй срывал крик с губ хозяйки леса… Его хозяйки. Рьян прервал сладкую пытку лишь один раз. – Я весь твой, ведьма. Зверем или человеком. Забирай. Да и нужно ли было этой чертовке дозволение? * * *Молодец сидел на полу у скамьи, голова его покоилась на коленях хозяйки леса, и она бездумно перебирала медные пряди. От каждого движения по коже бежала дрожь. Тело кричало, молило взять любимую женщину, заклеймить нежной силой и навеки спрятать от целого мира. Но Рьян клонил голову. Он покорился, к чему теперь ярость? – Расскажи мне, – попросила Йага. – Что рассказать? – Что угодно. О себе. О матери с отцом. О родных краях. Воздух загустел, стало сложно протолкнуть его в грудь, и северянин долго молчал. – Больно, – шепнул он наконец. Загорелые пальцы пощекотали ухо, тронули золотую серьгу, скользнули по шее к вырезу рубахи. Рубаха была простая, какие обыкновенно носят холопы. Некрашеная, без узора. Не такая, к каким привык проклятый. Наверное, потому он и не желал покупать новую, хотя деньгами его Рад не обижал. Вот Йаге – да. Йаге они оба то обувку приносили, то фартук с кисточками, то вышиванку с пышными рукавами, в каких хозяйством грех заниматься. Драгоценный камень кто ж не обрамит? А Рьян… Рьян не хотел вспоминать, кем был в прошлом. Вот только прошлое его все одно не отпускало. – Я родился на Севере, – выдавил он. Тонкая рука взлохматила рыжие кудри, легла на бледный лоб, как бы подтверждая: да, ты северянин. – Там холодное море, там богиня Дана сушит платок, в который плакала, когда сгинул ее любимый. И тот платок сияет в небе тысячами огней. Там не родит земля, а ветры могут играючи перевернуть корабль, если кормщик окажется недостаточно проворен. Я любил это место и жил там до двенадцатого ухода льдин. Мать отправилась к праотцам и того раньше. Она была красивая, как ты. Она любила петь. А отец… – Проклятый сам от себя не ждал, но усмехнулся. – Знаешь, мой отец был конунгом. Потомком первых. Конунгом Севера. Старшим конунгом. Тем, кто повел войско на Срединные земли. Тем, кто не согласился умирать на земле предков от голода, кто не захотел миром найти новое жилье. Он повел людей воевать. И проиграл. Каждому срединнику известно, кто такой конунг. Каждый хоть родича, хоть друга лишился в той войне. Каждый – но не Йага. Она серьезно смотрела на Рьяна, но ведать не ведала, что пора ужаснуться. Она лишь слегка покраснела. – Рисунок у тебя на животе. Знак рода. – Знак конунгов, – кивнул Рьян. – И я стал бы следующим, если бы мы одержали победу. Срединники тоже потеряли много людей, но защитили свое. И его отец стоял на коленях перед Посадником Срединных земель, а собственная дружина плевала трусу в спину. Рука колдовки гладила ласково, убаюкивающе, и проклятый прикрыл глаза, вспоминая колыбельные матери. – Ты воевал? – Хотел бы, – отозвался северянин. – Но был слишком мал. Отец так решил. Но я просился! Молодец вдруг вскинулся, словно ведьма обвинила его в трусости. Он оправдался: – Я мог держать меч, умел сражаться! Не был в бою, но умел! Отец… – Он берег наследника, – закончила за него Йага, а Рьян ядовито хмыкнул. – Он берег дорогой товар. Но я тогда этого не знал… Когда мы проиграли, он отдал меня как обещание мира. Я вырос бы в Срединных землях, стал бы одним из вас. Не стал… А потом сестра прокляла меня. Это ты знаешь. Ведьма проследила ногтем границу колдовского шрама, и стало ясно, что она уже не там, где прежде. – Ты снова обратился? Продолжает расти… Рьян пожал плечами. Теперь-то уж что? – Нужно снова просить матушку, – ведьма сорвалась на сип, прокашлялась и договорила: – Я ее попрошу. Умолять стану. Нельзя, чтобы ты мучился. Рьян стиснул подол поневы. Знала бы ведьма, что вовсе не проклятье его мучает. Больше не оно… – Мне нечем отплатить ей. – А как же… – Колдовка осеклась. – Посадникова грамота… На нее сговорились! Зачем матушке?! Она же из лесу ни за что не… И сама догадалась, но проклятый выложил уж всю правду. Всю, что был в силах произнести. – Для тебя. – Для… – Она не собиралась покидать лес. Но знала, что ты покинешь. Когда-то. Колдовка вскочила так резко, что Рьян мало не распластался по полу. Она заметалась по кухне, то хватаясь за тулупчик, то зачем-то расставляя посуду для вечери. Неверные пальцы не удержали плошку, и по столу заскакали глиняные черепки. Рьян поднялся и обнял ее со спины, коснулся губами обнажившегося плеча. Дрожь унялась не сразу, но, наконец, отпустила. – Я должна бежать к ней… Я бросила ее, лес бросила, а она… Она же меня, дуру, лелеяла! – Темень на улице. Куда ты на ночь глядя? Но рыдания прорвались через плотину обиды. Йага развернулась и уткнулась лицом в рубашку проклятого. Ткань сразу промокла, а руки сами собой обвились вокруг ее пояса: он защитит свою колдовку. Пусть все для этого отдать придется, пусть она никогда не ответит ему так, как Рьян того желает. Пусть! Он будет рядом! Покорным зверем. Звери всяко вернее людей… – Пойдем, – решил он. – Но пойдем вместе. Мало ли… Йага утерла слезы кулаком и, заикаясь, посетовала: – Дура я дура! Все-то о себе думала, а любовь заметить не умела. Пушистый локон щекотал ей нос, и Рьян убрал его за ухо. Волосы лесовки, мягкие, как весенняя листва, пахли сеном и дурманили. Он заставил себя растянуть губы в улыбке. – Все мы иной раз слепнем.