Глава 17. Чаща

Кто посмел дремучую чащу тревожить в недобрый час? В час, когда скрипуче стонут деревья, а поганки мерцают трупной белизной? Когда роняют слезы одинокие мертвянки, а земля тяжело вздымает усталую грудь? Хозяйка леса шла не страшась – домой шла. Она едва успела накинуть тулупчик, а из Чернобора и вовсе вылетела почти что бегом. И только теперь, ступив в ельник, замедлилась. Проклятый следовал за нею, как сторожевой пес, то и дело озираясь. Ему-то невдомек, что всякая чудь колдовке родня! Она не искала обходных путей. По болоту – значит, по болоту, через змеевник – значит, через змеевник. Прыгнет ведь под сапожок кочка, не позволив утопнуть в трясине, не заругает сонная гадюка, не обидит мавка. Потому лесовка и испугалась-то не сразу, когда едва не свалилась в овраг, а Рьян ее удержал. – Под ноги гляди! – буркнул молодец. А Йага обмерла. Сызмальства такого не случалось, чтобы приходилось в лесу беречься! Она растерянно потеребила пояс поневы: овраг был черным и глубоким, в овраге догнивали старые коряги, рас топырив костлявые клешни. Ребра переломать можно, а то и шею своротить. – Что ж ты, батюшка-лес, недоглядел? А лес недобро качал вершинами деревьев. Дальше ведьма осторожничала как умела. Сторонилась топи, на цыпочках обошла жердяев[3] схрон, приложила палец к губам, чтобы Рьян не рассердил лешат. Но дорога, как назло, стелилась худая. То сучок под каблук попадется, то кинется из темноты совиная тень, то закопошатся в листве зубастые нечистики. Но и на том лес не успокоился. Стоило сгуститься ельнику, а путникам нырнуть в самую чащу, как выскочил им навстречу ощерившийся волк. Рьян выхватил из-за пояса нож, Йага едва успела на локте у него повиснуть. – Не тронь! Он что брат мне! Волченька, милый! Ходи ко мне! Но волк то ли не признал гостью, то ли еще почему, но рычать не прекратил. Он вздыбил шерсть на загривке и прижал уши. Проклятый потянул ведьму прочь, но как поверить, что милый друг врагом сделался? Йага высвободилась и опустилась на колени. – Волченька! Милый! А волк возьми да и бросься! Колдовка вскрикнуть не успела, да и не уразумела, что надо. Благо пал перед нею на четвереньки молодец… да не молодец уже, а больше зверь, хоть и не сменивший облик. Вроде и человек, приподняв верхнюю губу, рычал на серого, а вроде уже и не человек вовсе. – Рьян! Лишь бы не перекинулся! Кто знает, не заслонит ли тогда колдовская метка все лицо, не станет ли оборот последним? Но волку и того достало. Он попятился в ночь, только кусты зашуршали. – Хорошие у тебя братья, – прохрипел Рьян. Он поднялся с трудом, словно забыл, каково на двух ногах стоять, но поднялся и отряхнул порты. Йага неловко оправдала зверя: – Он… не признал. Со всяким случается… А у самой в груди холодело: как это не признал?! Быть такого не может! И ладно бы один волк, так нет! Ее весь лес не признал! Не вилась пред колдовкой ровная тропка, не выглядывал месяц, веселя в пути. О таком и помыслить боязно, не то что вслух сказать! Лес мрачнел. Волосы рвали колючие ветки, за шиворот падали редкие снежинки, чавкали лужи и скользили гнилые листья. И, что чуднее прочего, знакомая чаща вдруг изменилась. Разве здесь колдовка в рубашонке бегала, водила хороводы с лягушками? Разве здесь баюкал ее шелестом старый дуб? Вроде вон та елка, с загнутой макушкой, приметная… Или нет? Рьян шагал с нею рядом и касался кончиками пальцев ладони. Но взбодрить лесовку не умел. А она то срывалась на бег, то становилась как вкопанная. Наконец замерла у поляны, усеянной мухоморами, как огород ленивой хозяйки сорняками. Замерла – и заплакала. Рьян встрепенулся: кого бить, с кем воевать? Но злодеи не теснились под лысоватыми елками, а горючие слезы не высыхали. Он тронул ведьму за локти, а там уже и силой заставил отнять ладони от лица. – Что ревешь? Синие глаза глядели сурово и испуганно разом: кого рвать? От кого спасать? Йага облизала пересохшие губы и пролепетала: – Заплутала… – А? – Заплутала. – Ты?! – Рьян ухмыльнулся, готовый разделить шутку, но ведьма осталась серьезна. Посерьезнел и он. – Как можно?! Беспомощный всхлип стал ему ответом. Рьян губами собрал капли слез, опалил дыханием висок. Сладким безумием веяло от его поцелуев. Пропадали невеселые думы, грозный шепот леса сменялся звоном в ушах, а перед взором плыли цветные пятна. Так бы и забыться в его объятиях, раз за разом отдаваться бесстыдным рукам, тонуть в синих очах. Но молодец сам отступил назад. – Теперь я поведу. Авось, и ты дорогу вспомнишь. Но только он собрался пересечь поляну, как поднялся ветер. Посыпался сверху снег вперемешку с хвойными иглами, а небо, и без того темное, стало вовсе угольным. Елки теснее обступили поляну, переплелись лапником – ни единого просвета! Гибкие ветви пришли в движение. Они завязались узлом и заговорили. Гул словно бы слышался отовсюду, но вместе с тем прямо из клубка. – Прочь! А клубок-то непростой! Уже и проросли корни-ноги, вытянулись длинные руки, пальцами царапающие землю. Слишком большая голова клонилась от тяжести не то рогов, не то венца. Черная фигура тяжело подняла длань, указывая на лесовку, и повторила: – Прочь! Когда рот чудища открывался, видно было насквозь. Не было внутри переплетения ветвей живого тела, то говорили с ведьмой сами деревья. Кто угодно от такого зрелища повредился бы умом. Лесовка же разве что обниматься к монстру не кинулась. – Дедушко! Кинулась бы, да только новый порыв ветра швырнул в нее ворох листьев. Ведьма заслонилась рукавом, а лесной дед снова потребовал: – Убирайтесь из лесу, чужаки! – Чужаки?! Дедушко! Это же я! Ты меня младенцем укачивал, вместе с жабами колыбельные пел, наказывал зайцам греть меня ночами! Но дедушко лишь послал во внучку россыпь еловых игл. Лесовка взъярилась: – Не моги меня гнать! Лес – мой дом! Немедля прекрати путать тропинки, старый хрыч! Пропусти! Ветер завизжал пойманным в силки зверем, взметнулась падь, зашевелились, выкапываясь из земли, поганки. Лесной дед молвил: – Ты сама из дому ушла, так впредь и не возвращайся! И начал расти. Не зря люди врут, что может старый хранитель леса показаться махоньким, меньше мыши, а может осматривать владения наравне с птицами. Лесной дед тяжело дышал и рос, рос, рос. Вот стал выше северянина, вот сравнялся с молоденькими елками, вот вытянулся со взрослое дерево. И только слишком длинные руки все так же касались травы. На них дед опирался, когда тяжело двигался вперед. Ноги-корни взрыхляли почву, оставляли в ней глубокие раны, нечистики-мухоморы с визгом разбегались, норовя укусить то Йагу, то Рьяна. Проклятый с размаху саданул одного, тот так и улетел в заросли. – Что, – фыркнул рыжий, – этот тебе тоже брат? – Нет! Это дедушко! Но нечистый внучку не признавал. – Чужакам в моем лесу не рады! Ведьма спорила: – Это и мой лес! И как знать, чем бы дело кончилось, да в схватку вступил проклятый. Злющий медведь заступил деду дорогу. Воткнутый в землю, тускло блестел колдовской нож. Ведьма охнула от досады: обратился! На самую чуточку отвернулась, а он обратился, чтобы ее защитить! Неужто не понял, что дедушко не навредит?! Или, напротив, первым уразумел, что может? – Рьян! Медведь и ухом не повел. Он встал на задние лапы и заревел. Нечистики вцепились в лохматые бока, но толстую шкуру поди прокуси! Так и повисли, ровно репьи. А медведь то тяжело ударял лапами по земле, то снова поднимался и рыком отгонял лешего. Лесной дед пуще прежнего разозлился! Мало, что ослушались, так к тому ж посмели супротив него встать! Он выбросил вперед плеть руки, но проклятый отпрыгнул и сразу вернулся, чтобы сомкнуть стальные челюсти. Полетели щепки и ветви, отломилась у дедушки половина десницы, но вместо этой сразу ударила вторая. Медведь кувыркнулся через голову, ударился о морщинистый ствол, но вскочил прежде, чем боль дошла до сознания. Только стоял, осоловело потряхивая головой. – Дедушко, смилуйся! – взмолилась колдовка. – Мы не враги тебе! Куда там! Обломанная рука понеслась к зверю копьем – вот-вот пронзит! Йага и не подумала, что творит, оседлала сплетенные ветви и рванула что было мочи. Снова брызнули щепки-иглы, но кто ж долго удержится на эдаком насесте?! Ведьма свалилась кубарем, измаравшись в грязи. Отвела от проклятого смертельный удар – и то ладно. Она приподнялась на локтях. – Дедушко, не серчай! А взъярившийся лесной дед сотрясал поляну. Ночные птицы вторили его рокоту, согласно пищали нечистики. – Прочь! Прочь! Чужаки! Раз встретились длинные руки с медвежьей пастью, второй. То щепы летели, то шерсть с горячей кровью. Все-таки не бил дед неразумную внучку. Обижался, гнал, но руду пускал не ей, а северянину. И Йага, уразумев это, кинулась в самую середку кровавого комка. Как не вонзились в нее острые зубы? Как не задушили гибкие ветки? Йага зажмурилась и прижала оскаленную медвежью морду к животу. – Я провинилась! Хочешь бить, бей меня! – выкрикнула она. Вроде и простые слова, а стали заговором. Дед заухал, как перепуганная сова, уменьшился ростом. Глядь – и нет деда, только лапник шуршит. Ведьма запустила загорелые пальцы в рыжий мех. – Ну что ж ты?! Как можно?! – пеняла она, заботливо вычищая каждую рану. – Не убил бы меня дед! Отлупил бы, и дело с концом! Говорила, а сама не верила. Никогда прежде лес не обращался супротив любимой дочери. Никогда прежде она в лесу не боялась. Медведь не отвечал и знай подставлялся лекарке то одним, то другим боком. И так, пока она не заговорила каждую мало-мальски заметную царапину. Вот только обращаться снова в молодца проклятый наотрез отказался. Так и эдак ведьма уговаривала его прыгнуть через нож, бранилась, грозилась вновь расплакаться – ни в какую! Рьян сказал бы, что медведем вернее защитит девку, медведь же и вовсе объяснять не собирался. Делать нечего, пришлось оставить нож на поляне (лишь бы не выдернул кто!) и идти так. Благо по запаху зверь быстро сыскал путь. Во дворе тоже было неладно. Укоризненно пялились пустые глазницы черепов, а когда Йага отворачивалась, нехорошо вспыхивали желтым огнем. Не курился из трубы дымок, не сидела на пороге, ожидая беспутную дочь, матушка. Йага встала перед избой, для смелости положив ладонь на медвежий загривок. – Избушка, сделай милость! Поворотись к лесу задом, а ко мне передом! Изба не шелохнулась. – Избушка! Поворотись! Стоит избушка, стоит как вкопанная! И мох-то на крыше прежний, и потемневшие от времени ставни, и важная жаба под крыльцом. А не пускает! Йага закусила губу и низко поклонилась: – Не серчай, родная! Прости неразумную, что обидела! Впусти! Не то и впрямь изба пошевелилась, не то просто срок пришел – свалился со стрехи ком грязи. Да и все. – Матушка! Нет ответа. Уж кому, как не лесной ведьме, знать, что проку в том не будет, но все ж она обежала дом по кругу. Ни с одной стороны входа не было. Медведь заревел, точно хвост ему прищемили, и заскребся в стену. Глубоко входили когти, но лаз процарапать не могли. И кто б знал, что это и поможет! Ставни с грохотом отворились, из окна высунулась лохматая Зорка с метелкой, замахнулась на вредителя: – Ты мне попорть избу, попорть! Я с табя шкуру-то спущу и коврик сделаю! Медведь, не иначе как из вредности, прочертил еще борозду по дереву. Пришлось старухе разворачивать избушку да выбегать в дверь. – Пшел, пшел, негодник! Ну я табе! – Все нас гонят, никто не приветил, – вздохнула Йага. – Может, хоть ты, матушка, на порог пустишь? – Ты поглянь! Матушку вспомнила! Неужто нужна старуха стала? Что, хвостом довертелась, пришла помощи просить? Йага скрестила руки на груди. – А ты меня во дворе не допрашивай. Пригласи в дом, там и пытай. – Уж я табя попытаю! – пообещала старуха, но посторонилась. Проходи, мол. – А этот пущай снаружи ждет! Еще вся изба провоняет… Медведь будто понял человеческую речь, заворчал и почесался об угол, оставив клок шерсти – пометил. Девка же тайком перевела дух и взбежала по ступеням. Внутри все осталось по-прежнему. Мисы с травами на столе, котелок в печи, сушняк на стенах. Даже вещи, что Йага вынула из сундука, но забирать не стала, так и лежали на скамье. Словно бы и не уходила. Зорка опустилась с ними рядом и положила поверх морщинистую руку. Йага же помедлила не сколько ударов сердца: то ли к столу, то ли остаться стоять? И, наконец, бросилась на колени перед матерью, прижалась теменем к ее ногам. Старуха резко выдохнула через нос, но пригладила дочери волосы. – Ну? С чем пожаловала? – сварливо потребовала она. – Выгнали али кто обидел и сама ушла? Или рыжий этот твой сбежать попытался, а ты его в медведя? Йага вскинула на нее круглые глаза. – Так-то, матушка, ты обо мне думаешь? Что вернулась бы, только если Лихо на шею село? Старуха поджала губы, и черточки морщин расцвели вокруг рта. – А коли беды не случилось, так чаго заявилась? Разве я подружка табе или мать, чтобы лясы точить? К щекам прилил жар. Выбежать бы прочь, хлопнуть дверью! Ведьма стиснула зубы: – Я к тебе с добром. Серчай, злись, вздуть можешь. Но не гони. Старая ведьма гордо задрала подбородок: – Не я табя прогнала. Ты сама от леса отвернулась. – Так и что же, надо было здесь остаться? С тобой? Чтоб век коротать так же – изгоем, без детей и семьи?! Крикнула – и осеклась. Мириться же пришла, а сделала хуже, чем до того. Зорка шевельнула сухими губами: – Была у меня семья. Дочка. Да решила, что я не родня ей боле. Ту, что родила да бросила, выше меня поставила. – Ты зато от нее не отвернулась… Йага обняла колени матери, набрала побольше воздуха, пока в груди не заболело, и выпалила: – Прости, матушка! На целый свет я разобиделась, а должна была богов благодарить за тебя! Ведаю, что для меня ты Посадникову грамоту выторговала. Бранилась, не желала из чащи выпускать, а все одно готовилась. – Да провались она, та грамота, вместе с молодцем, что ее притащил! – И плюнула на пол, чего за Зоркой уже полвека не водилось. Отчего-то Йага снова покраснела и спрятала горящие щеки в складках материной юбки. – Не надо… – попросила она. В самом деле попросила, ибо матушка могла не только пожелать, но и умолить богов об услуге. – Он хороший… Он бережет меня и… – Видала я, как он табя бережет! Наперво под подолом! – Матушка! – А? Разве не права матушка? Разве не тянул тебя рыжий на сеновал? Йага сдержалась и не заспорила. На сеновал не на сеновал, а в стогу Рьян и правда с ней миловался. И, если совсем уж честно, колдовка не прочь была повторить! – Он меня защищает, – нахмурилась она. – От злых людей хранит. А добрых в Черноборе тоже хватает! – добавила она поспешно. Чуть не ляпнула, сколькие выступили за нее на суде, но вовремя прикусила язык. О суде лучше матушке не знать вовсе. А Зорка пуще прежнего разозлилась! – Явился, погань северная! Мало мы в войну от них натерпелись! Чтоб ему пусто было! – Он войну едва застал. И не сражался. Сам от немирья натерпелся. Старуха издевательски заохала: – Бедненькай! Натерпелся он! Так натерпелся, что не побоялся в Срединных землях осесть, еще и наших баб портить начал! Помяни мое слово, доченька, с тобой натешится, так боле ты его и не увидишь! Баб сколько? Море! Йага крепко стиснула кулаки. Перед внутренним взором так и встал Рьян, целующий… а кого, она и не придумала. Ясно, что не ее. – Не бывать этому, – процедила ведьма. – А то я не знаю! Еще хорошо, если дите заделать не успеет, а иначе вовсе в подоле принесешь! Лесовка вскочила и принялась мерить шагами комнатушку. – Если тебе с милым не повезло, не значит, что всем то суждено! Зорка схватилась за впалую грудь. Седые космы упали на высокий лоб, хрип вырвался из горла. Поняла! Поняла страшное! – Влюбилась! – выдохнула она. Йага так и уронила челюсть. – С чего бы? Но матушке видней. – Нюхом чуяла, что не принесет он добра! Лихо с собой притащил! Отобрал тебя у старой матери! А ты из дому и – шасть! Ох, одинокая старость! Все-то меня бросили, никому-то я не надобна! – Да ну что ты, матушка?! – Кинуться бы утешать, да почему-то ведьма отошла и села за стол – разбирать мисы с травами. А щеки продолжали пылать. – Никто меня не отбирает! Я сама отправилась мир посмотреть, а Рьян мне помог! Животом рисковал! Он из-за меня снова зверем обратился… – А туда ему и дорога! Йага ударила кулаком. Перевернулась миса, заскакала по столу. Пришлось ловить и пригоршнями собирать просыпанное. – Из-за меня его проклятье сильнее стало. – Йага резко повернулась к старой ведьме, снова просыпав травы, но на этот раз и не заметила. Она выпалила: – Матушка, не наказывай Рьяна за меня! Помоги ему избавиться от проклятья! А я ни за что, ни за что тебя не покину! – Нет. – Я с тобой останусь! – не отставала девка. Ведьма тянула очень долго. Приблизилась, прибрала мусор, шуганула любопытную мышь и наконец признала: – Ты сама того не желаешь. Не потому изба к тебе поворачиваться не стала, что я обижена. Не потому лес гнал. – Почему же? – Потому что тебя саму надвое рвет. Половина в лес, половина к людям. Как проклятье северянина тваго. И изменить это никому не по силам. Только вам самим. – Как же это? – А вот так! Нет спасения от проклятья! И не было никогда! – Рьян за водой к роднику ходил… И травы, что ты указывала, для зелья собирал. Зорка попробовала на зуб сухую травинку. – Ну собирал. Хорошие травы. Пригодились. Йага сидела спокойно, с ровной спиной. На мать она не глядела. – Выходит, его ты тоже обманула. – Уж очень хорошую цену предложил. Жаль было от ворот поворот давать. – И сознаваться не собиралась? – Много чести! – Как и мне говорить, откуда я взялась? Тут бы рассердиться. Или расплакаться и, как маленькой, забраться с головою под одеяло. Но сил не нашлось. Больше не разъедала на старую мать обида, не тянуло накричать, ногой топнуть, потребовать чего-то, чего Зорка, сама того не ведая, лишила дочь. Йага ровно сказала: – Пойду я, пожалуй. Ты пришли неясыть, коли понадоблюсь. Медведь встретил ее, ткнувшись носом в горсть. Ведьма присела на корточки и крепко обняла его. – Я что-нибудь придумаю, – пообещала она. – Ты не останешься зверем. Проклятый лизнул ее в щеку, а матушка так и не вышла на крыльцо проводить.