Глава 18. Смелая

Всем вдруг занадобилась ведьма. Если раньше обращаться к Йаге за помощью опасались, а многие и вовсе не знали, что в Черноборе поселилась колдовка, то после суда слух разлетелся. Жрец, сам того не желая, словно бы дозволил горожанам водиться с нечистой девкой. Оправдал ведь? Оправдал. Больше того: сами боги показали, что ведьма им по нраву! И теперь у ворот кожевника толпилось народу втрое против прежнего. Кто просто поглазеть, кто зелье целебное купить. Рьяну это внимание было что кость в горле. Он спуску никому не давал и гнал в шею только так. А самых ретивых, кто пытался без приглашения влезть во двор, еще и припугивал топором. Уже третий день голова у него была тяжелая. То одолевали запахи, коих раньше и не чуял, то слух становился необыкновенно остер и все казалось слишком громким. Северянин одно с другим сложить умел и быстро смекнул, что мучается оттого, что вновь выросла колдовская метка. В него уже и пальцем тыкали – урод с полосатой харей, а не молодец. Кабы не поучил кулаком первого, кто придумал его дразнить, на смех бы подняли. А так побаивались. Как они с Йагой в лес ходили, он почти что не помнил. Вроде нечисть докучала, вроде драться пришлось. Но с той поры, как перекинулся, и до той, когда ведьма лаской его уговорила вновь сигануть через нож, память как корова языком слизнула. Но куда больше северянина заботила не собственная участь, а то, что Йага ходила тише воды. Задумчиво и хмуро варила она колдовские снадобья, забывала запирать засовы и оставляла без присмотру деньги, что приносили ей черноборцы. А когда за мазью от гнойника притащилась Малка, еще недавно требовавшая казнить поганую ведьму, лесовка даже не фыркнула. Закупившись, баба еще долго не уходила. Все жаловалась Раду, что сыночек со двора носу не кажет, а родня с ними знаться не желает, чтоб ненароком не рассердить ведьму. Говорила громко, чтоб слышала Йага, но той дела не было, а Рад только подкручивал усы и кивал. Не один Рьян заметил неладное. Иванька таскался за колдовкой хвостиком и взял за моду гонять северянина. Как-то раз девка собралась в баню, и Рьян попытался прошмыгнуть с нею, памятуя о том, как горячо вместе париться. Но на пути вырос маленький лоточник. За последнее время он будто бы вытянулся и казался еще тощее, зато нажил храбрости. – Не пущу! Иванька стиснул хилые кулачки. Поднять мальца да отставить в сторонку северянину ничего не стоило, но так грозен был юный защитник, так закрывал дверь в баню своим худеньким тельцем, что и целая дружина отступила бы! Рьян ухмыльнулся краем рта: – Йага там одна не справится. Помощь надобна. – Ничего, я помогу, если что. Рьян хмыкнул: – Так хорошо, как я, ты не поможешь. Может, когда постарше станешь, научишься. – Все равно не пущу! Негоже! Так и ушел молодец ни с чем. Ничего, дождется своего часа. Когда пышущая жаром колдовка вернулась в избу и принялась чесать густые волосы, он притворил и подпер бедрами дверь в ее комнатушку. В тонкой рубахе, неподпоясанная, босая… Чудо, а не девка! Сразу вспомнился колдовской танец, который северянин застал при первой их встрече. Волосы цвета дубового корня рассыпались по плечам, и хоть вынула лесовка перья да ветки, веяло от них дикостью и непокорностью. Сразу захотелось покорить! Рьян быстро пересек комнату, сжал тонкие запястья и опрокинул ведьму на спину. – Попалась. – Неужто? – Йага хитро улыбнулась, но от той улыбки все одно разило тоской – теперь Рьян чуял ее, как затхлый запах старого погреба. Однако ж есть немало способов изгнать женскую печаль. Подаренные им вчера серьги лесовку не порадовали, хоть и походили на гроздья рябины, ну так он и иначе может! Рьян зарылся носом в мягкие волосы и словно бы очутился посреди лесной поляны. Пахло лугом, скошенной травой и дегтем. И еще чем-то, от чего сладко заныло внизу живота. Молодец губами скользнул вдоль шеи, прильнул к острой ключице, прижался к ведьме всем телом – вот-вот задушит! Глубоко вдыхая, вернулся к устам и поймал их своими. – Пусти, – попросила ведьма в поцелуй. Задыхаясь от безумия, он не сразу остановился. А когда понял просьбу, едва не застонал. – Гонишь? – Погладил мягкое бедро под задравшейся рубахой, дрожащими пальцами скользнул туда, где было всего жарче, – дразнил. – Разве я тебе не люб? Скажи, – он внутренне замер и спросил уже всерьез: – Люб? Отчего-то Йагу рассердил этот вопрос. Она рванулась со всей силы, и молодец отпустил. А девка стыдливо оправила одежу, словно бы Рьян уже не исследовал поцелуями все, что ею было скрыто, и потребовала: – Выйди вон. Проклятый зарычал и саданул по стене, после чего торопливо убрался. Задержись он хоть малость, увидел бы и след на бревне, какой человеку оставить не под силу, и то, как обеспокоенно ведьма тронула его ногтем. Но Рьян не задержался. Он как ошпаренный выскочил во двор и взялся остервенело рубить дрова. Дай северянину волю, он пустил бы на щепы и забор, и топорище, и даже мужичка, что под предлогом покупки целебного снадобья сунул нос в хозяйские закрома. Но скоро Рад позвал вечерять, а когда Рьян не откликнулся, заволок его в избу силой. Не больно северянин, конечно, и упирался, не то усмарь нипочем бы не справился! Йага тем временем успела и сама охорошиться, и угощения сготовить. Нынче было богато, и не только из-за предстоящего праздника Привечания Мороза. Впервые заработав монеты, ведьма не утерпела и спустила все на первом же торжище. Прикупила подарков домашним и, знамо дело, дорогих припасов. Поэтому стояли на столе колбасы, пахучий козий сыр, целиковая жирная курица, запечен ная в меду, и копченая свиная голяшка. Даже кашу ведьма щедро сдобрила маслом – асыть[4], а не вечеря! – Я еще пирожки поставила, – хлопотала девка, протирая плошки чистым полотенцем, – вот-вот спекутся! Рьяну кусок в горло не лез, зато Рад не привередничал, ел за двоих да нахваливал. Даже осмелился одобрительно хлопнуть девку по ягодице, за что в иной день поплатился бы рукой, но нынче северянин не дернулся. – Что сидишь, как неродной? – Усмарь пнул его под столом. – Гляди, уведу твою девку! Хозяюшка – залюбуешься! Йага прыснула и обеспокоенно зыркнула на северянина, а тот поскорее затолкал кусок колбасы в рот, чтобы не рявкнуть на обоих. Однако рявкнуть нашлось на кого. Дверь без стука отворилась, и в щель заглянул измазанный сажей мальчонка. – Да сколько вас?! Я ж ворота запер! Хотел вышвырнуть мальца вон, но тот прошмыгнул мимо и плюхнулся на пол перед Йагой: – Государыня ведьма, поможи! Девка затравленно уставилась на своих защитников. Но если Рьян просителя хоть сейчас перекинул бы через забор, как, верно, тот и попал во двор, то Рад добродушно пригласил: – Садись с нами да рассказывай, с чем явился. Чего пыль вытирать? Йага надулась: пыли в доме никак быть не могло, она только перед баней все вычистила! Пацан упрашивать себя не заставил, тем более что и сам уже косился на колбасу. Напихал полный рот и попытался объясниться: – Муа пшашаны фа фефмой! Фефуфа фафал… Кожевник положил ему на плечо широкую длань: – Ты прожуй для начала. Куда спешить-то? Малец же замотал вихрастой головой, с усилием проглотил и затараторил: – Нет! Надо прямо сейчас! Дедушка бороду рвет, сестры голосят! Лекарка треба немедля! – Он вскочил и кинулся к дверям, но, когда понял, что за ним не спешат, вернулся и потянул ведьму за край юбки. – Очень-очень надо! Не то Светла помрет! Дед велел бегом бечь! Рад закинул ногу на ногу. – Ну что, лекарка, пошла о тебе молва! Теперь отбою от просителей нет, – хмыкнул он. А Рьян подозрительно спросил: – Куда бечь-то? – Как куда? Домой! – Пацан едва по лбу себе не постучал. Вот же непонятливые! – Ну? – К жрецу! Йага сбледнула. – Дед твой – жрец? – Ну да! Государыня ведьма, ну пойдемте! Дюже треба! Пританцовывая на месте от нетерпения, мальчишка не забывал таскать со стола и изничтожать колбасу. А ведьма подумала-подумала да и поднялась. Рьян ее к стенке прижал, когда ходила за лукошком со снадобьями. – Совсем рехнулась? Она оставалась такой же бледной, но желтые глаза сверкали строптиво. – Там человек умирает. Что мне, сиднем сидеть? – И что тебе до того человека? Родной, что ли, кто? – Может, и родной, – непонятно отозвалась колдовка. – Жрец тебя, дуру, зовет! Жрец! Понимаешь? Да он спит и видит, как бы тебя со свету сжить! В поисках поддержки Рьян глянул на Рада, но тот поднял руки, мол, разбирайтесь сами. А Йага все о своем: – Меня о помощи просят. Неужто откажу? – А когда я прошу, отказывать можно? Рьян ляпнул, не подумав, но Йага поняла по-своему и покраснела. – На суде дед меня оправдал, значит, и без суда не навредит. А ты, коли боишься, пойдем со мною. – Да уж конечно! – вырвалось у проклятого прежде, чем он сообразил, что девка вновь его переиграла. – Пирожки только… Рад, проследи! Усмарь похлопал себя по выпуклому животу и счел, что пирожки в него еще вполне влезут. Пообещал: – Не забуду. Пришлось Рьяну сцепить зубы и плестись к жрецу. Кто, окромя него, ведьму оборонит? Нынче снег снова сменился промозглым дождем. Морось падала медленно, почти висела в воздухе, потому сырость пробиралась в сапоги, под телогрею и гладила грудь. А быть может, вовсе не потому холодело под рубахой, может, северянин и впрямь испугался. Да ну, враки! Пацан примчался не один, а с возничим. Правда, последний ждал их на соседней улочке: не дай боги, поползут слухи, что колдовку повезли к жрецу! Нечистую девку стоило бы из города погнать, а лучше сдать Посаднику, не то что о помощи просить. Но просили. А как? Нужда заставила. – Головы токмо укройте, – посоветовал возничий. – Чтоб не опознал кто… Лошади обеспокоились, унюхав зверя, шарахнулись от проклятого, заржали, но сразу получили по крупам за шум. И постучали копытца по чистенькой мостовой – самой короткой дороге, которой в непогодь пользоваться строго воспрещали. Да мало кому и надо было: все сидели по домам, готовились к празднику. Светились теплом окна, струился дымок из труб, доносились откуда ругань, откуда смех со звоном посуды. Рьян в который раз проклял себя за нелепые надежды, но все ж обнял свою лесовку, а она доверчиво прижалась к нему. Храбрилась… а все одно меньше всего хотела вновь встретиться со жрецом. Вот и что с нее взять? – Приехали! Вихрастый выпрыгнул из повозки и придержал распахнутые ворота. Словно и не жрецов внук, а самый обыкновенный мальчишка на побегушках. Не побрезговал он и возничего поблагодарить, Йагу же схватил за руку и потащил. Рьян не отставал. Двор уже был им знаком. Вот здесь Малка кричала, что надо избавить Чернобор от ведьмы, а тут горел божий костер и Рьян оставил кусок кожи. Северянин беспокойно почесал ладонь, хоть та и зажила уже без следа. Дверь открыли прежде, чем они постучали. Отворила запыхавшаяся женщина с красными глазами, толстая, отекшая и оглушенная бедой. – Мама! Вот те раз! Жрец не просто внука гоняет, как холопа, но еще и дочери дозволяет в одиночку гостей встречать. Впрочем, скоро стало ясно, что все домашние были при деле. Носились с черепками и полотенцами няньки, таскали воду мужики. – Туда, туда! Скорее! Тетка едва справлялась с одышкой, а подняться по лесенке на второй этаж ей и вовсе удалось, только передохнув посередине. Сын дважды успел сбегать наверх и обратно и доложить, что колдовку ждут. Ох и не к добру вся эта суета! Едва переехав в Срединные земли, Рьян усвоил: коли дома царит беспокойство, жди беды. А Йага идет себе и идет. Твердо, уверенно. Не то смелая, не то дурная. Проводили гостей до светелки, единственной во всем доме комнатушки, где не шумели. Впустили. И ведьма замерла на пороге. Пока проклятый оттеснил ее и сам заглянул внутрь, успел таких ужасов напридумывать, что хоть сразу в Тень собирайся! Ошибся. Ничего такого страшного в светелке не было. Закрытые плотными занавесями окна, несколько светцов, жрец в домашней одеже, низко опустивший голову и упирающийся лбом в сцепленные ладони, и кровать, широкая, с мягкой периной. Старик поднял взгляд, и лишь тут Рьян понял, каким усталым, худым и дряхлым тот был. Под красными от слез глазами залегли глубокие тени, морщины располосовали лицо, а ночная рубаха не скрывала тощих ног и острых коленок. – Посылал за ведьмой, что ли? – грубовато поинтересовался северянин. Йага же спрашивать не стала, сразу метнулась к кровати. Там, в перине и подушках, тонуло худенькое тельце, и кто, как не колдовка, почуял бы бо лезнь. Рьян тоже приблизился, недоверчиво косясь на деда, и только тут понял, отчего лесная хозяйка запнулась в дверях. В кровати лежала мертвянка… Нет, не так. В кровати лежала та, кого среди живых быть не должно: мало не весь Чернобор видал, как жрец самолично чиркнул ей по горлу кривым ножом. Однако ж хоть и была девка бледнее трупа, но дышала. Впалая грудь медленно поднималась и опускалась, а в горле при каждом вдохе рождались булькающие хрипы. – Щур, протри мне глаза! Рьян едва сдержался, чтобы не поплевать через плечо и не обернуться трижды вокруг оси. Развелось нечисти! Жрец же разомкнул пересохшие губы. – Всеми… – голос сорвался. Он замолчал, переводя дух, но собрался и продолжил: – Всеми богами молю, ведьма, коли правда есть в тебе сила, о которой люди врут, излечи мою младшенькую. Я тебя на суде оправдал, так отплати добром! Вот оно что, стало быть. Вовсе старик не справедлив и не умен без меры. Не прикинул, что лекарка в Черноборе хоть и не одобрена Посадником, а человек полезный. Всего-навсего хотел, чтобы за колдовкой имелся долг. Что же, по его и вышло. Йага не соглашалась и не отказывала. Она на мужчин вовсе внимания не обращала. Забралась на кровать и то щупала жилку на шее девки, то шептала над ухом: не то ворожила, не то утешала. «Не соглашайся! – хотел вскричать Рьян. – И ей не поможешь, и себя погубишь!» Но девка тяжело закашляла. Жрец встрепенулся, а ведьма помогла больной поворотиться на бок, чтоб не захлебнулась розовой от крови мокротой. И Рьян промолчал. – Дочка моя… – прошептал жрец едва слышно. – Младшенькая. Любимая. Они с сестрицей весной, в оттепель, захворали. И с тех самых пор… – С сестрицей? Ведьма уложила девку, подоткнула подушек под спину, чтоб она могла полусидеть. Та хотела поблагодарить, но снова закашлялась. – С близняшкой… – совсем уж тихо закончил дед. Ох и умеют Свет с Тенью шутки шутить! Не мертвянка умирала от легочной болезни, хоть и походила на жертву Небу, как одна капля воды на другую. Впрочем, почему как? Что дождевые капли сестрицами родятся, что эти. И ясно, что любимые! Девчушки были совсем молоды, последнее счастье старика. Оттого всех домашних он гонял почем зря, держал в черном теле, а близняшки были белоручками, всегда празднично одеты и в новеньких сарафанах. Оттого еще страшнее, что жертву жрец принес своею рукой. Йага, не глядя на Рьяна, скомандовала: – Лукошко дай! Рыжий подчинился. Он следил за ловкими загорелыми пальцами, что отмеряли да смешивали снадобья, тяжело заталкивал в грудь затхлый воздух и злился так, что звенел колдовской нож, а вдоль хребта пробивалась жесткая шерсть. – Спаси ее, доченька! Хочешь, на колени встану? Жрец ждать не стал, сразу бухнулся на пол, а северянина вдруг прорвало: – Спаси?! Спаси?!! А что ж ты эту, как и сестрицу ее, Небу не отдашь? Или выбрал себе одну любимицу, а остальных можно и сгубить? Ведьма скрипнула зубами. Она жрецу не пеняла, но ясно, что спросить хотела то же самое. А старец взвыл и уперся лбом в сапоги северянина. Нет, не только домашних он держал в черном теле. Себя жрец тоже не щадил. Да какой жрец? Усталый, напуганный старик! – Сама меня упросила… Сама… Ты, чужак, небось думаешь, что я жесток без меры? А я дочерей как зеницу ока берег! Да боги иначе рассудили… Светлушка первой на свет появилась, покрепче была. Она и болезнь переносила стойче. Все уж было решили, что Тень миловала. А Ладушка… – Дед подполз к кровати и прильнул губами к исхудавшей руке дочери. – Ладушка уже тогда жить не желала. И завела песнь, мол, не должна была рождаться. Мать-то их родами померла. Светлушку вытолкнуть сумела, а Ладушку… – Жрец вздрогнул. – И вбила, дуреха, себе в голову, что коли мать за нее жизнь отдала, то и она должна сестрицу спасти. Не я вел ее на жертвенный воз. Всей семьей упрашивали передумать. А девка как закричит: по-людски не хотите, так я к нелюдям отправлюсь! Не удержите! И ведь не удержали бы… Я тогда не за урожай богов благодарил. И не о достатке Чернобора печалился. Я потому лишь старый обычай вспомнил, что Ладушка вместе со мной о спасении сестрицы молилась. Еще недавно Рьян цинично хмыкнул бы, мол, старался-старался, а не помогло! Но не теперь. Без того старику худо. Не ровен час, сам к Небу отправится с горя. Йага бережно мазала грудь Светлы растиркой, по капельке вливала бурое зелье из крошечной кубышки. – Что ж сразу ведьму не позвали?! Ладно меня в Черноборе не было, ну так всем же известно, что ма… старуха из лесу кого угодно спасет! Дед глянул на нее волком. – Как можно?! Ладно простой люд! Темные, не разумеют… Но мне, жрецу, ведьму просить?! А ежели Посаднику доложат? Да лучше сразу в петлю… «Или дочь угробить», – мысленно закончил за него Рьян. То же самое, видно, подумала и Йага. Но вслух сказала: – Теперь как бы не поздно… Жрец стиснул запястье лесовки. Узловатые пальцы держали цепко. Он этими пальцами почти век держал власть в Черноборе, неужто не принудит лекарку сделать по-своему? – Нет у меня другой надежды. Нету! Хоть что хочешь делай: хоть темных богов призывай, хоть колдовство свое поганое твори! Спаси Светлушку, ведьма! Светом и Тенью, щурами заклинаю, спаси! Кто б не испугался одержимого старика! Йага с усилием сглотнула слюну, кинула взгляд на Рьяна и, ободренная, предупредила: – Снадобья вот, забирай. Не жалко. По капле давай, не больше. Но часто. И растирку возьми. Но если силы твою дочь покинули, тут уже ничто не поможет. – Она убрала за уши волосы Светлы, некогда золотистые и густые, а нынче мокрые от холодного пота, тусклые, безжизненные. – Я людей из Тени возвращать не умею. Коли она сама не захочет спасения, то никакая ведьма не поможет. – Конечно, доченька! Все сделаю, как велишь! Желанным гостем всегда будешь, в ножки кланяться прикажу… Долго еще лесовка шептала над больной тайные слова. Уже и ночь успела войти в свое право. Тогда только она закончила, когда Светла смежила веки и тихо, глубоко задышала. Впервые с весны, на радость отцу, без хрипов. Рьян же все это время буравил жреца недобрым взглядом. Не случилось бы беды… Наконец ведьма потерла сонные глаза и пообещала: – Завтра поутру приду. Посмотрим… – Ну как же завтра? Я уже и домашним велел покои тебе приготовить! Темень на дворе… Но Рьян уперся: – Завтра. Ей надо зелье сварить… какое-то. Без него никак. Ведьме у жреца гостить, придумал тоже! Да на нее здесь балка с потолка свалится, сами стены сомкнутся! Жрецы и ведьмы хоть и молятся одним богам, но так по-разному, что ужиться им нет никакой возможности! Лесовка пикнула что-то, но Рьян потащил ее прочь, от греха подальше. – Завтра! – строго повторил он, когда путь им попытались преградить дюжие молодцы, что водили деда под локти. Только за воротами северянин вздохнул спокойно. Ровно из колодца вырвался, право слово! Вздохнул и тут же накинулся на колдовку: – Ты знаешь, что он с тобой сделает, если девка не выживет?! Зачем согласилась?! Йага пожала плечами: – Ну так если б я отказалась, она не выжила бы точно… Рьян стиснул зубы. Он ведь сам склонился пред ведьмой, всего себя ей отдал. Спорить с ней бесполезно, только оберегать да ругать иногда. Но все ж оставаться подле нее бессловесным зверем, не разумеющим в человеческих делах, было легче. Сначала казалось, что дождь унялся, однако скоро стало ясно, что он лишь замер, как волк перед броском. Редкие крупные капли бусинами серебрились в волосах дочери леса. Она поймала одну на язык и улыбнулась, подставляя мороси щеки. Ощупью нашла ладонь Рьяна, и тот мигом растаял. – Можешь сходить со мной кое-куда? – попросила Йага. – Одной боязно… Заворчать бы. Хорошенько выдрать за то, что жрецу не отказала. Вскинуть на плечо и бежать из Чернобора прочь, пока не разразилась страшной бурей туча, сгущающаяся над ними. Но желтые звериные глаза сияли в темноте, а пальцы обжигали, как уголь. – Пойдем, – кивнул Рьян. Идти пришлось недалече. Уже скоро Йага свернула в заросший бурьяном двор. Высокий сухостой мешал пробираться, одежа мигом промокла, а репьи цеплялись за штаны. Но ведьма не отпускала ладони проклятого, словно набиралась смелости от этого прикосновения, и он покорно следовал за нею. Дом был сущей развалюхой. А и каким еще ему быть в таком-то дворе? Крыша провалилась в нескольких местах, ставни где висели на честном слове, где уже догнивали на земле. И только кораблик на коньке, вырезанный неизвестным мастером, был как новенький. – Зачем нам сюда? Йага крепче сжала его руку, решаясь. – Я и сама не знаю, – призналась она. – Но очень нужно. Обыкновенно в заброшенных домах двери приходят в негодность первыми. Разбухают, застревают в проеме или, напротив, усыхают и болтаются на ветру, как неприкаянные. Но эта открылась легко, лишь оповестив мышей о незваных гостях скрипом. Пустотой и отчаянием дыхнула на них изба. В иное жилище войдешь – тестом пахнет, глиной, кислыми щами. Тут же обострившееся чутье иное донесло проклятому. – Живет здесь кто-то, – заметил он. Йага прочертила тонкими пальцами борозду в пыли на столе, тронула холодную печь. – Навряд… – Живет. – Жил когда-то… – тихо проговорила колдовка, словно боялась спугнуть нагнувшуюся над нею тень прошлого. Она подняла и осторожно сложила валявшиеся на полу ложки, поправила сбитое покрывало на ларце. Диво, что не разворовали да не вынесли остатки имущества! Не иначе дом жреца поблизости спугнул жадных до чужого добра горожан. А быть может, о доме шла дурная слава: обойди стороной, не то Лихо пересядет к тебе на шею! Крысенок, вылизывающий грязную плошку, лесовки не испугался. Только вперился в нее круглыми черными глазками да недовольно чихнул, когда унюхал Рьяна. А ведьма исследовала каждый закуток, тронула каждую прохудившуюся корзинку. Искала что-то, что сама назвать не умела. Дошла и до угла за печкой, потянула оттуда край лоскутного одеяльца… и отбросила, ровно укусил ее кто. Рьян уронил лукошко с лекарствами, кинулся к Йаге, а та стояла, закрыв ладонями лицо, и тяжело дышала сквозь сжатые зубы. Перед ведьмой лежала всего-навсего детская колыбелька. Веревка, за которую кроватку привешивали к потолку, была не то оборвана, не то разгрызена, в люльке лежали тарахтушки из дерева. Рьяну нравились эти детские забавы. Наполненные сухим горохом, они гремели на весь дом, и так тепло делалось от этого звука! Так по́лно! У него в младенчестве вместо такой был маленький меч, как и подобает сыну конунга, чтобы с рождения мог защитить себя от злых духов льдов. Из проклятого утешальщик был никудышный. Да и не дело мужу утирать бабские слезы! Морду кому набить – это запросто. Но здесь-то на ком зло сорвать? Он неуютно поежился и тронул ведьму за плечо. Осмелев, погладил по волосам, а там и обнял. И она прильнула к нему, доверчивая, дрожащая. Забралась ладонями под рубаху. Они впервые были холодны, как снег. – Это мой дом… – Судорога скрутила ее тело, горло перехватило. – Дом моей… женщины, что меня родила. Ох и худо стало молодцу! Знал бы – нипочем не пустил сюда колдовку! А теперь что? – На что тебе это? Йага отпустила его и села на корточки рядом с люлькой. – Матушка сказала, что я сама виновна… – В чем?! – В том, что лес меня не принимает, что меня рвет надвое. – Она тоскливо позвала, будто северянин стоял где-то далеко: – Рьян! Кто я? И лесовкой называться стыдно, и человеком. Где мне место? Проклятый сел рядом. Долго глядел на колыбельку, а потом накинул на нее упавшее одеяльце и твердо сказал: – Подле меня. А остальное… приложится. Йага схватилась за его воротник, и Рьян послушно склонился: поцелует? Но она приблизилась губами к самому рту и завела речь, ласкающую куда сильнее девичьих ладоней: – Я… Знаешь, я тебя… Не успела. Рьян взвыл от досады, когда распахнулась дверь, ударилась об стену, и отозвались грохотом посыпавшиеся на пол черепки. На пороге стояло пугало. Лохматое, оборванное. Пугало швырнуло в них пустой горшок и заверещало: – Твари мелкие! Вон, вон из моего дома! Сколько раз обещала розгами выпороть… Наперво картинка сложилась у Рьяна – помог медвежий нюх. Запах бабы был знако́м, хоть и неприятен. Его проклятый частенько чуял возле дома Рада, а иной раз и сам сталкивался с нищенкой. И уж не ее ли сбила с ног Йага, когда спасала отца Иваньки от колдовства? Острый слух истребил сомнения: точно так же тогда визжала тетка, рассмотрев желтые глаза колдовки. И нынче, встретившись с ними снова, заорала не тише: – Сгинь, сгинь! Тьфу! Тьфу, тьфу, тьфу! Мало я настрадалась из-за вашей ворожбы?! Дайте век дожить, оставьте! Всего больше Рьян молился, чтобы лесовка не поняла того, что только что понял он. Довольно с нее новостей, довольно и печалей. Но это ему надо одно с другим складывать, ведьма же чуяла сердцем. Она поднялась, как старуха, опираясь на плечо молодца. Хотела заговорить, но не сдюжила. Только губы шевелились, беззвучно произнося то единственное, что так и не услышала от дочери несчастная женщина: «ма-ма». – Пропади, нечистая! Светом молю, пропади! – Женщина упала на колени и горько заплакала. – Нет мне покоя, горемычной, нет спасения… Всюду проклятый лес, всюду глаза эти… Не смотри на меня! Не смотри! В одном молодец согласился с сумасшедшей: смотреть Йаге на это и впрямь не следовало. Он схватил свою ведьму в охапку и вывел во двор.