Глава 19. Привечание Мороза

Привечание Мороза в Черноборе отмечали шумно. Наперво заходили поклониться соседям, спрашивая, не стучался ли Мороз в ворота́. Ясно, что требовалось отпираться, пусть уже и не раз на город успел лечь и вновь растаять снежок. Тогда хозяйки обменивались свежими пирогами с начинкой и просили угостить батюшку, коли навестит. Пирогов еще с вечера Йага напекла вдосталь. Шутка ли, два здоровых мужика в доме, и оба работают, себя не жалеючи! И пожрать оба тоже не дураки, да. И хоть Рад, присматривая за выпечкой, успел заодно ее и проредить, возвышалась на огромном блюде горка румяных кругляшков. Но все одно лекарка не ожидала, что к ней тоже начнут заходить на обмен. Прежде народ сторонился ведьму – чутье неладное подсказывало. А после суда зачастили. За примочкой из травок, за зельем, да и просто поболтать. Девки помоложе все больше за последним. Выведывали, откуда колдовство взялось, просили совета, как приворожить милого. И Рьяну угощения приносили. Северянин обыкновенно брезгливо кривился и отвечал, что не голодает, а Йага втихомолку злорадствовала. Первой в праздник, так уж вышло, заявилась Малка. Рьян впускать ее не хотел, но Рад погрозил кулаком. – Ты что же, Ржавый, хочешь, чтоб в моем доме Мороз обидели? Ну-ка распахни ворота пошире! Скандалистку северянин завел в кухню лично и стоял, уперев руки в боки, пока та не засобиралась восвояси. Малка-то ненадолго заглянула. Дело у нее было простое. – Здравствуй, хозяюшка! – Она низко поклонилась, погладив пальцами пол, – большое уважение! – Не стучался ли тебе в ворота Морозец? Йага тоже отвесила поклон и мотнула головой. – Нет, соседушка, не стучался. Малка показушно всплеснула руками: – Ой, а мы-то ждем его! Коли к тебе первой заглянет, соседушка, не передашь ли гостинец? От одной хозяюшки к другой перекочевал большой румяный пирог с рыбой. Йага в долгу не осталась и одарила Малку своим угощением. Та приняла и бережно завернула в белоснежный платок. Потопталась на месте и выпалила: – Прости меня, Йагушка! Сердце материнское редко подсказывает правильные слова, наговорила я про тебя лишнего. Ты уж не серчай. И… спасибо. Поклонившись еще раз, Малка убежала прочь, но Йага заметила, что краска залила ей все лицо. – Чего это она? – Рьян едва успел дверь придержать, иначе баба налетела бы прямо на нее. – Да я это… – Йага отщипнула от пирога маленький кусочек и закинула в рот. – Сглаз с ее сынка утречком сняла. Ходила к колодцу, а он там девчушку какую-то вытаскивает. Не удержала ведро и в воду – бух. А тот… с ячменем который… ну спасать! Заслужил, что уж. – Добрая ты слишком, – проворчал Рьян. А Йага виновато улыбнулась: – Не добрая. Справедливая. Второй заботой в день Привечания Мороза было украшение избы. Оно хорошо бы заранее взяться, но колдовка весь вечер провела у жреца и еще до рассвета вновь отправилась к Светле. Девка быстро шла на поправку и на этот раз даже узнала избавительницу. Поговорить сил не было, но кивнула приветливо. Поэтому продевала нитку в сушеные грибные шляпки и развешивала косы лука по стенам лесовка сегодня. Вот, гляди, батюшка Мороз! Подготовились к твоему приходу, достаток у нас! До весны не оголодаем! Она стояла на скамье на цыпочках и тянулась что есть мочи, но никак не могла достать до высоко вбитого гвоздика, чтобы зацепить нитку. Вот вроде почти, почти… И с грохотом свалилась, а грибные бусы поверх. И только тут Йага заметила, что в кухне была не одна. И ладно бы Рьян едко пошутил о ее неуклюжести или Рад грубовато спросил, не отбила ли она чего важного. Нет, оба мужчины, как и полагается, трудились во дворе. Если хорошо прислушаться, то можно разобрать их привычные переругивания. Гость был ой каким нежеланным! Перед ней стоял Боров. Глядел на колдовку сверху вниз и пощипывал подбородок, на котором, как и на голове, плохо росли волосы. Позади маячил холоп, готовый кинуться исполнять любое приказание. – Ну здравствуй, ведьма, – поздоровался купец. – Йага, стало быть. Девка не ответила. Поднялась, отряхнулась, намотала на локоть украшение. – Что молчишь? Немая, что ль? – Рада позвать? – выдавила наконец она. А Боров расхохотался: – Ну зачем же нам Рад? Мы с тобой и вдвоем потолкуем. Ты ж, никак, говорить умеешь. – Умею, да не со всяким стану. Боров вразвалочку прошелся по кухне, сел за стол, без спросу взял пирог, надкусил и долго вдумчиво жевал. – А вот это ты зря. С полезным человеком разговаривать надо. Ходи-ка сюда, – приглашающе похлопал себя по колену. – Ну? Лоб у Борова лоснился от пота даже в нынешние холода, в расстегнутом вороте курчавилась черная поросль, а начищенные сапожки что-то угрожающе выстукивали каблуками. – Не нукай, не запряг, – фыркнула Йага. – Я всего-то девка глупая. Рад не велит мне о делах судить. Лучше я все же его кликну. И попыталась выскользнуть на улицу, да холоп преградил дорогу. Эх, девка непуганая! Ругал ее Рьян, ругал, а так и не научил на засов запираться! Она и не стала – праздник же. Кабы знала, кого Лихо к ней приведет, вовсе бы дверь заколотила! А Боров, довольный собою, откинулся назад и спросил: – Ты, Йага, верно хочешь свою грамотку вернуть? Ту, что от Посадника. Йага, признаться, не слишком-то того хотела. И так к ней светлые боги ликом поворотились. Зато Рьян не забывал бурчать всякий раз, как речь заходила о купце. Мол, не собирается отдавать бумагу. А ну как еще кому предъявить понадобится? Молчание толстяк понял по-своему. – А коли так, – он пошире расставил ноги, и стало видно, что порты хоть и новехонькие, а успели изрядно протереться меж толстых ляжек. Йага брезгливо отвернулась, а Боров помедлил и закончил: – То надобно как следует меня упросить. Ведьма уронила челюсть. – Чего? Боров как ни в чем не бывало устроился поудобнее и пояснил: – Ну а как вы, бабы, всего лучше просите? Подол приподними, дай тебя разглядеть. Ведьма покраснела, но на сей раз не от смущения, а от злости. – Иди-ка ты, пока цел, – процедила она. – Не то сама тебя выкину! Мужик с сожалением поцокал языком. – Дура девка, ой дура! Я ж как лучше хочу! Гостинец принес. – С трудом стащил с пальца перстенек с богатым камнем. – А постараешься, так и еще чего заработать можешь. Будь Боров маленько внимательнее к другим, заметил бы, что волосы у ведьмы зашевелились. Но Боров внимателен был только к своему кошелю, так что, когда Йага ринулась к нему, одобрительно хлопнул в ладоши: – Ай умница! Ну-ка, покажи, что у тебя под поневой! И каково же было его удивление, когда, вместо того чтобы одарить его поцелуями, девка вцепилась ногтями в жирные щеки! Как знать, может, она и вышла бы победительницей. Да холоп («Бдарь!» – запоздало вспомнила Йага имя) поспешил на подмогу хозяину и огрел ее по затылку чем-то тяжелым. Зазвенело. Не то в голове, не то еще где. Перед глазами поплыло, ведьма покачнулась. – Бдарь, твою ж! Девку зашиб! – Да живая… Что ей, ведьме… – Давай-ка ее на стол. Руки, руки держи! Вон когтищи какие! Голоса словно бы доносились издалека. Кто-то незнакомый деловито распоряжался ее телом, да и ее ли? Девку разложили на столе, задрали юбку. Боров довольно крякнул и поспешил развязать дорогой пояс на портах. – Батюшка, ну как можно здесь-то? А ежели кто войдет?! – Ты рот-то прикрой! На вот пояс, свяжи руки, а то зашевелилась что-то… Бедрам стало холодно и почти сразу мокро – чьи-то потные ладони тискали плоть. Даже оглушенное тело изогнулось от отвращения, к горлу подступила тошнота, она Йагу и пробудила от забытья. Девка заорала так, что слышали, верно, с другого края дремучего леса. И, услышав ее, Рьян вломился в избу аккурат в тот миг, когда загорелые пальцы проросли черными перьями. Не пришлось произносить заговоры и проклятия, колдовать тоже не пришлось. Потому что проклятый одним звериным прыжком пролетел всю кухню и вцепился в заплывшую складками шею купца. Боров упал навзничь, северянин верхом – и пошла потеха! Кулаки опускались раз за разом, сначала бледные, а потом испачканные кровью. Харя Борова превратилась в ку сок мяса, а Бдарь так и застыл с поясом господина на вытянутых руках. Йага скучать холопа не заставила: выхватила опояску и как стеганет! Привычный к побоям Бдарь тут же скукожился, подставляя ударам спину. Самую малость опоздал на шум Рад. А как вошел, слов подобрать не умел. Кинулся к рыжему и попытался оттащить от купца. – Убьешь же! – предостерег усмарь. – Убью, – согласился Рьян. – Убью! Он Йагу хотел… – И снова посыпались удары. Рад мельком глянул на растрепанную ведьму, на лепечущего извинения Бдаря… – Дай-ка пояс. – Ведьма отдала. – На, тварь! – рявкнул кожевник и хорошенько вытянул купца по приспущенным штанам. Вот тебе и праздничек… Боров насилу ноги унес, да и то унес его, скорее, Бдарь. Едва пуп не развязался от натуги, а не бросил господина! Кабы не Рад, живыми не ушли бы. Еще долго кожевник отпаивал Рьяна брагой, а Йага гладила его по плечу и шептала, что все закончилось. Вот и смеяться али плакать? Тут бы, напротив, девку утешать, а ей хоть бы хны! Привыкла, что всегда есть кому заступиться. Когда северянин поостыл, а медвежья сила унялась в жилах, он сказал: – К жрецу пошли. Какой-никакой, а судья. Так просто не спущу. Рад поперхнулся. – Просто? Да ты его мало в Тень не спровадил! – А и стоило! Тяжело вздохнув, кожевник сел на скамью с ним рядом. – Ты, Ржавый, не местный. Не разумеешь, как все устроено… – Да нет, – огрызнулся Рьян, – понял я! Что у вас любой пришлый с улицы может бабу силой взять, и ничего ему за то не будет! – Не любой… Пойми, Ржавый, Боров – человек непростой. На нем, считай, весь Чернобор держится. И, вот тебе мое честное слово, жрец нипочем его не накажет. Хоть он бабу посреди площади в торговый день… – Рад мельком глянул на северянина и переиначил: – Хоть обкради кого посреди площади, ему только в ножки поклонятся. Жрец его, правду сказать, сам терпеть не может. Но иной раз худой мир лучше доброй войны… Как у нас с северянами вашими. Да и не станет Боров никому жаловаться. Скотина он та еще, а не без гордости. Постыдится, что мы его отделали. И того, что свершить собирался, постыдится тоже. Словом, проклятого угомонили, хоть и непросто пришлось. То ли праздничная суета повлияла, то ли брага из тайничка Рада, то ли зелье, что Йага втихомолку в ту брагу подлила. Пришел черед третьего дела. В гости Мороз звали, у соседей спрашивали, пора идти искать. А искать Мороз черноборцы любили всего больше, особливо малые дети, и вот почему. Начиналось все у жрецова дома. Когда старик был молод, он выходил сам, садился в воз, запряженный всенепременно белой лошадью, а коли таковой не находилось, то коровой али козой, и так ехал по городу. Ныне же его вынесли на сцепленных руках сыновья. Будь селение поменьше, останавливались бы у каждого двора, но в Черноборе эдак и к ночи не управились бы, потому жрец приподнимался в повозке и слабым старческим голосом звал: – Батюшка Мороз, заждались мы тебя! Выйди, сделай милость! Из домов спешили нарядные бабы, мужики с рукавицами, надетыми на палки, девки в киках, вышитых серебром, а у кого достатка поменьше, то просто с белыми лентами в косах. А всего больше спешила малышня, ведь у каждой хозяюшки с собою имелась сума с лакомствами. Угощение, знамо дело, полагалось беречь для батюшки, да только он невидим и неслышим! Присоединится к шествию, коли разыщут в каком-то из хозяйств, и пойдет с толпой. А глядеть, прятался ли Мороз среди людей, как раз по сумам и станут: попропадали кушанья, значит, отведал. И уж бойкие детишки старались, чтобы ноша не оттягивала матерям плечи! Дошла людская вереница и до Радовой улочки. Рьян упирался как мог, но Йага все одно выволокла мужчин на праздник: как не выгулять нарядный кокошник! Кто-то затянул веселую песню, другой подхватил, солнышко перед закатом выглянуло из-за туч, чтобы вспыхнул холодным светом бисер на очельях. Йага глядела во все глаза: никогда еще разом она такой толпы не видала! И помыслить не могла, что столько народу в Черноборе живет! А уж сливаться в единое живое существо пред могучим Морозом – это ли не счастье! На радостях ведьма сняла сглазы с оставшихся двух мальчишек. Средний, волосатый, как раз семенил рядом с матерью неподалеку. И так старательно открывал рот, подпевая, так светились его глаза в густой шерсти, что колдовка сжалилась. Последний же из троицы, Ждан, шел рядом с Иванькой. Маленький лоточник пытался нагнать Йагу, да раз за разом отвлекался, чтобы помочь пацану. Тот из-за чирьев был едва ли не слеп, и вел его Иванька. И уж коли он простил обидчика, то и лесовке незачем зло держать. Темнело, и начиналось сущее волшебство. Мороз, верно, и впрямь был среди них, ибо то щипал за нос, то хлопал по щекам, пока не покраснеют. Небо опустилось низко-низко, тучи набухли… Вот-вот задушит селян в своих объятиях хозяйка Тень! Но тут жрец чиркнул огнивом и уронил искру в глиняный горшок с хитрыми дырами в стенках. Поджег лучинку о затеплившийся огонек и запалил второй светец. За ним третий, четвертый и еще, еще, еще… Огоньки поплыли из рук в руки, от них возжигались новые – и вот уже целая россыпь звезд течет по улочкам Чернобора. Когда вышли к воротам, песня вошла в силу, а огоньки сияли, как снежинки под полной луной. Дали горшок со свечой и Йаге. Она несла его бережно, опасаясь обронить. Ну как разобьет ненароком? Ну как ветер задует золотую искру? Но пламень сиял ровно, не чадил и не дымил, а Рад и Рьян по бокам оберегали колдовку и от неловкого шага, и от злого человека. Йага запела. Песен Чернобора она не знала, зато ведала язык Безлюдья. И язык этот, похожий на птичий щебет, на шипение змеи, на тоскливый волчий вой и жужжание пчел, знаменующее приход тепла, звучал как родной. Дочь леса пела тихохонько, чтобы не мешать звать Мороз, но до каждого донеслись ее слова. Согрели, как горячие бока сосудов, тронули за душу, пообещали, что и самой лютой зимой найдется, у чьей печи скоротать вечер. Песни не соперни чали. Они переплетались и дивно дополняли одна другую, и никто не попросил ведьму умолкнуть. Когда песня стихла, Йага повернулась к Рьяну что-то спросить, а тот глядел на нее чистыми синими глазами, и огонь в них сиял ярче всех светцов вместе взятых. – Рьян? Он хотел сказать что-то, но не сумел. Взял ладонь колдовки, прижал к губам и шел так еще долго-долго, а Йага, хоть и неудобно было удерживать сосуд одним только локтем, руки не отнимала. Обходя город вдоль стены, раз или два крепким сыновьям жреца приходилось освобождать увязший в грязи воз. Старики быстро устали и замедлились, а сцепившись языками в хвосте шествия, вовсе остановились. Заскучали и дети. Наевшись сластей впрок, они начали зевать и проситься домой, но праздник еще не был окончен. Сделав полный круг, горожане сгрудились у ворот. Там уже сложили большой костер из сухих поленец. Дрова облили смолой, жрецу оставалось лишь швырнуть сосуд с огоньком. – С нами ли ты, батюшка Мороз? – спросил старик. Из туч посыпалась мелкая белая крошка. – Хорошо ли мы тебя встретили? Бабки негромко переругивались, выясняя, раньше али позже о прошлом годе лег белый покров, какому-то без меры шустрому ребятенку отвесили оплеуху, и тот ну реветь! Остальное же было чин чином. Величаво опускались с неба снежинки, звездами сияли огоньки. – А коли так, и ты будь к нам милостив, батюшка. Проходи в Чернобор, гостем желанным назовем. Да смотри, не засиживайся и не лютуй! Полетел глиняный горшок, и пламя высоко взвилось над поленьями! Самой туче пузо опалило! Нынче Мороз гость в Черноборе, а стало быть, как и всякому гостю, озорничать ему не след. Кто опытный, успели плотнее сгрудиться вокруг воза. Знали, что жрец откинет дерюжку и достанет большой кувшин, а сыновья откупорят залитую воском крышку. Первый глоток батюшке Морозу, в костер; второй жрецу; потом отхлебнут сами. А после и все желающие смогут отведать крепкого ягодного вина. Хотя что уж, на всех не хватит. Оттого скоро вокруг повозки свободного места не осталось. Йага же, напротив, увлекла Рьяна в другую сторону. – Мне тебе сказать что-то надо, – сбивчиво пояснила она. Она тянула его за собою к опушке леса, а сердце замирало: что еще молодец ответит? Потонули в ночной темноте нарядные девичьи уборы, скрылись за холмами черноборцы, только золотые искры костра нет-нет, а взлетали в черное небо и кружили там, как потерявшиеся светлячки. Границы бора ведьма не нарушила. Остановилась на полянке в березнячке – уже не людское царство, еще не лес. Нерешительно застыла, удерживаясь на тонком лезвии миров. Можно ведь со всех ног броситься в чащу и забыть город, где не сразу разберешь, кто друг, кто враг, улыбчивого Рада и проклятого с далекого Севера забыть. А можно пойти в Чернобор, в чистую избу усмаря. Сесть под окном с вышиванием и слушать, как мужики обмениваются колкостями. Один – что брат; второй… Едва касаясь, Рьян убрал густые волосы от ее шеи и коснулся губами. Йага вздрогнула и отошла. Она убежит. Вот скажет то, что зудит на языке, и убежит. Она повернулась к нему, но очей не подняла, так и вперилась в подернутую инеем траву. Осторожно стянула сапожок, а за ним второй. – Простудишься, – буркнул северянин и подался к ней, но ведьма жестом остановила. Да и ни к чему ей уже обувка: там, где сминали траву босые ступни, иней таял, а жухлую безжизненную траву сменяла сочная весенняя поросль. Ведьма горела, и земля отвечала ей жаром. Йага скинула тулупчик. – Ты что делаешь? Голос северянина было не узнать: низкий, хриплый. Не то сдерживаемая ярость сквозила в нем, не то иная сила, которую не способен обуздать муж. Ведьма потянула тесемки поневы, и юбка соскользнула по смуглым ногам. Рубаха обнажила плечо, ключицы и грудь, легла рядом с остальной одежей. Дочь леса осталась нагой, а Рьян глядел на нее, как в первый раз, и глаза его по-звериному сверкали в темноте. – Остановись, – взмолился он. – Не подходи, иначе… Йага подошла, а тропка из молодой травы проросла за нею. Выпускали бутоны цветы, просыпалась мошкара, удивленно выкапывались мыши. На лужайку опустилась весна, а по самой ее кромке валил пушистый белый снег. Он плотной занавесью укрывал влюбленных, глушил звуки. Она положила ладони на плечи Рьяна и скользнула к груди, распахнула телогрею и прильнула губами к подбородку – куда доставала. Сердце забилось пойманной птичкой. Девка прижалась к его груди, чтобы не глядеть в глаза. Пришло время. Боле некуда деваться. Она выпалила: – Я тебя люблю! И зажмурилась, не зная, плакать или смеяться. Грудь молодца стала каменной. Ни вздоха, ни удара сердца – ничего. Ровно умер. А потом родился заново, подхватил ее на руки и закружил. Он целовал ее. Горячо, сильно, больно. Все вокруг стало Рьяном. Трава под бедрами, сдавливающий грудь воздух, редкие снежинки, чудом залетающие в их весну и каплями дрожащие на коже. Девица изогнулась дугой, подставляясь жадным губам, вцепилась в рыжие кудри, и проклятый зашипел от боли и страсти. Синие глаза, руки, губы, трава, воздух – все ласкало ее и было ею. Где-то далеко шуршала черная чаща, а с другой стороны, у городской стены, облизывал угли, извивался пламень костра. И они, та и другой, тоже были ею. Мало! Боги, как мало стало всего, что наполняло ее! Ведьма ухватилась за плечи северянина, и проступившие на пальцах когти прорезали рубаху. Она оказалась сверху. Прямо когтями рванула остатки одежды, царапая кожу и виновато зализывая тонкие алые борозды, расчертившие рисунки на груди. А он лежал, боясь пошевелиться, вздохнуть боясь от счастья. – Мой… Мой! – прорычала Йага. Он сомкнул объятия, прижимая любимую. – Твой… Пурга закрутилась в тугой узел, но на поляне царила весна. Взвыл ветер, заглушая стоны. Закачался лес и запел город. Все едино, все! Людье и Безлю дье. Зверь и человек. Лесной огонь и северный лед. Кровь и наслаждение. Женщина и мужчина. Она закричала, а он мигом позже. И мир раскололся на белые пушистые снежинки, а больше ничего не было.