Глава 20. Маленькая смерть

Дай Рьяну волю, он бы вовсе не выпустил лесовку из объятий. Домой нес ее, обессилевшую, на руках, а ведьма доверчиво льнула к нему и щекотала шею кончиками пальцев. Загулявший Рад вернулся немногим позже них и, застав влюбленных в одной постели, отчего-то болезненно скорчился. Рьян слышал, как усмарь плотнее притворил дверь и на цыпочках ушел в свою комнатушку, а там не то споткнулся обо что-то, не то намеренно свалил. Но для проклятого Рада не существовало. Не существовало ни избы, ни Чернобора, ни всех Срединных земель. Была только Йага, жмущаяся к нему обнаженной кожей и не отстраняющаяся, когда северянин, не в силах сдержаться, ласкал ее, утомленную, ладонями. Она уснула крепко, а он так и пролежал рядом, не веря в случившееся, и лишь раз ненадолго забылся, но во сне привиделось, что дочь леса куда-то ускользает от него, и сон сгинул. Едва дождавшись утра, Рьян припал к ее губам прежде, чем ведьма открыла глаза. Ну как минувшее забылось, и колдовка вновь напомнит, что принадлежит одному лесу? Но она ответила и не оттолкну ла его ни когда жадные руки сжали бедра, ни когда Рьян навис сверху, ни когда взял ее, с трудом сдерживая бушующее безумие. Она на миг скривилась. – Больно? Йага замотала головой и обхватила его ногами. Когда в светелке стало душно, а Рьян, смахнув со лба мокрые волосы, откинулся на подушки, Йага положила голову ему на грудь. Ноготь чертил дорожку через рисунки на теле, терялся под одеялом и снова повторял узор родовой метки северянина. – Мне нужно что-то сказать, – начала она. Рьян рассмеялся и поцеловал ее в макушку: – Мне твои речи по нраву. Дай только отдохнуть малость. Она укусила его, чтоб не перебивал, а молодец в отместку шлепнул ее пониже спины. – Не то! Ноготь замер на груди, напротив сердца. Давил сильно, как если бы вновь вырос и заострился, что случалось с ведьмой от страха или злости. Но едва ли лесовка то замечала, как не замечала и выступившей капельки крови. Она тихо сказала: – Когда мы ходили в лес, я просила матушку за тебя… Мало что проклятый помнил из того похода. Как стал медведем, так из буйной головы разом и выветрились все беспокойства. И, сказать прямо, не сильно он о том жалел. Йага же волновалась. – Она сказала… Она обманула нас… тебя. Лекарства от твоего проклятья нет. Она лишь хотела Посадникову грамоту получить. Рьян напрягся. Вот сейчас вырвется наружу зверь: с самого начала ведь чуял, что нет старухе веры! Но зверь сыто дремал. – Она может не все знать! – зачастила колдовка. – Мы снова призовем Безлюдье… Я смогу, я справлюсь! Однажды оно уже откликнулось на мой зов! Мы спросим и… Рьян подцепил ее подбородок, заставляя поднять голову, и поцеловал. – Я знал, что меня не починить, – с улыбкой сказал он. – Но ты не сломан! – Сломан. И сломался задолго до того, как сестра прокляла меня. Но… – Он прислушался к себе: правда ли скакнула на язык? По всему выходило, что правда. – Но мне теперь все едино. Я буду рядом. И неважно, зверем или человеком. Она испуганно вскинулась: – Что ты такое говоришь?! – А что. Ты дочь леса, тебе и подавно не должно быть никакой разницы, кем я подле тебя останусь. Или, – он показал зубы, – человек тебе больше угодил? Она покраснела. Что уж, ночью Рьян расстарался, чтобы ведьма и помыслить не могла ни об одном другом мужчине. Зверь же разве что ноги мохнатым боком погреть сможет. Она накрыла алый ожог на щеке, схожий формой с ладонью. След стал много больше хрупкой руки. – Мне обе твои части любы. Только… – румянец стал ярче, – не обращайся больше. Пожалуйста. Я найду способ, обещаю. Просто до тех пор оставайся человеком. Рьян подумал, что человеком ему и самому быть по нраву, жаль, никто выбора не дает, и, чтобы не расстраивать колдовку, кивнул: – Постараюсь. Получив желаемый ответ, Йага повеселела и вскочила. Сначала вроде устыдилась, когда северянин повернулся на бок, взбил подушку и принялся ее нахально рассматривать, но почти сразу бросила смущаться. Хороша! Стройная, крутобедрая, волосы что густая листва! Вновь захотелось подмять ведьму под себя и не выпускать боле. А она, вон, собирается куда-то… Но прежде, чем Рьян успел спросить куда, дверь отворилась, да с такой силой, что шарахнула об стену. Йага едва успела наготу прикрыть. Однако в комнату никто не ломился. Пихнувший дверь Рад заорал уже из кухни. Да так заорал, как за ним не водилось. – Чего разлеглись?! День белый на дворе! Я кому за работу плачу?! Рьян не привык, чтобы его гоняли, как слугу, но, чтобы объяснить это усмарю, требовалось хотя бы порты надеть. Обнаженный по пояс, он вышел к Раду. Сладко потянулся и мирно спросил: – Случилось что? Еще вон не рассвело, чего буянишь? Рад сдвинул брови к переносице, насупился и уткнулся в стол. Сжал кружку с простоквашей, та чуть не лопнула. – А вольно́ вам было кроватью всю ночь скрипеть! – зло бросил он. – Спать, что ль, мешали? – догадался Рьян. Он хлопнул друга по плечу и сел рядом. – Ну не серчай. Неужто сам таким не был? Рад процедил: – Не был. – И зло приказал: – Тюк с кожами в лавку отнесешь. И чтоб я тебя до вечера не видел! Рьян удивленно моргнул, но спорить не стал. Кружку, правда, выхватил и залпом осушил. – Что? Мне силы восстанавливать надо, – с усмешкой пояснил рыжий. Пока северянин примеривался к увесистому тюку, Йага успела одеться да расчесаться. Она подхватила лекарское лукошко и собралась уже выйти за порог, но Рьян закинул сверток кож на плечо и преградил дорогу. – К жрецу? – помрачнел он. – К Светле. – Ну пошли. Ведьма чмокнула его в щеку и шутливо оттолкнула: – Что, ты теперь повсюду со мной ходить будешь? – Буду, – кивнул Рьян. – И в баню? Рьян покосился на Рада, убедился, что тот на них не смотрит, и сжал девкину ягодицу. – В баню особенно, – осклабился он. * * *За ночь нападало снега, а Мороз основательно устроился в городе, так что шли в валенках. Рьян дивился маленьким следам, оставляемым ведьмой, и все думал о том, что в лесу они больше пришлись бы к месту. Ранние черноборцы чистили дорожки широкими лопатами, предрассветные лучи сверкали на побелевших крышах, а северянин будто и не шел вовсе, а летел. Ни ноша не оттягивала плеча, ни холод не тревожил. Да и какой там холод? Так, название одно… Местные нет-нет, а приветливо кивали ведьме. Торговец, которому они принесли кожи, и вовсе кинулся к Йаге, вместо того чтобы как подобает перепроверить тюк. – Вот что, дочка. – Крепкий мужик переминался перед девицей и смущенно комкал в руках шапку. – Тетка сказывала, ты ей зелье сделала… От… Ну, словом, чтобы до задка часто не бегала… Ты не подумай, это не мне! Тетка просила еще прикупить… – А у тетки вашей, – ведьма хитро подмигнула, – живот болит? – Не-е-е. Просто… бегает. – Тогда пусть вот эту травку заварит. Купец сунул в благодарность монетку, но Йага отмахнулась: еще она за пучок сухостоя денег не брала! У жрецова дома вновь пришлось задержаться. Навстречу из ворот выскочили Инвар со своей любушкой. И если первый гордо выпятил грудь и вроде даже выше ростом стал, то его зазнобушка только что не ползла следом. – Любый мой! Жизнь моя! Свет очей! О чем молила мужа Добронрава, скоро стало ясно. Поравнявшись с северянином, Инвар охотно поздоровался и сказал: – А я вот у жреца просил дозволения с женой разойтись. Добронрава и впрямь пала на колени после этих слов. – И как, дозволил? Умеют же пошутить пряхи, что сучат нити жизни! Вроде совсем недавно этот вот мужик с друзьями едва не до полусмерти избил рыжего, а нынче разго варивает, как с добрым другом. И Рьян, вот чудеса, тоже зла на него не держит. Инвар пожал плечами: – Кто его знает… Не принял. Дела, мол. Добронрава воспряла духом: – Так, может, передумаешь, люба моя?! Инвар хотел ответить, но вместо этого плюнул в нетронутый снежок, свистнул, подзывая ожидавшую его у ворот суку, и пошел восвояси. Жена засеменила следом, но на почтительном расстоянии: псица то и дело оборачивалась и зловеще рычала. – Дела… – задумчиво протянула Йага. – Как бы Светле не поплохело. Стоило переступить порог, как жрецу мигом донесли о гостях. Тот же затребовал ведьму к себе. Рьян нахмурился, а узнав, что его старик не звал и хочет видеть одну лишь колдовку, нахмурился того больше. Ясное дело, одну не пустил. На северянина старик болезненно скривился, но умело спрятал досаду в седой бороде. По-отечески взяв ведьму под руку, замахал на Рьяна: отойди, не для твоих ушей разговор. Проклятый и не спорил. Все одно медвежий слух до него даже беспокойный стук сердца деда доносил. Хитрец начал издалека: – Как живется тебе в Черноборе, колдунья? Обижает ли кто? Рьян мигом догадался, куда клонит жрец. Йага же второго дна в его речах не унюхала и растерянно захлопала ресницами. – Хорошо… – Не случилось ли какой беды? Али ссоры? Рад Светом заклинал забыть о случившемся с Боровом, не жаловаться. Ну так они и не жаловались, жрец сам спросил! Рьян едва удержался, чтобы азартно не потереть ладони друг об друга. Сейчас ведьма все и выложит! Уж не позволит старик обижать ту, что его кровиночку от верной погибели спасла! Но Йага мотнула головой: – Нет, дедушка. Больших ссор не было, а о малых рассказывать без толку. Будь жрец помоложе и покрепче, он бы заорал на непонятливую девку. Но старик едва шевелил ногами, так что просто потянул лесовку за рукав и прошептал: – После Привечания Мороза ко мне Боров заходил. – У Рьяна при упоминании ненавистного имени в горле заклокотало, да и жрец с трудом удержался, чтобы не сплюнуть на пол. – Разумеешь, для чего? Рьян смекнул, а Йага – нет. – Для чего же? – Да по твою душу, ведьминскую! Клялся, что ты на его охотничьих собак порчу навела, что они хозяина порвали, что у коров молоко отымаешь. Колдовка фыркнула: – Врет. – Да что ты говоришь? – Старик притворно всплеснул руками. – Ясно, что врет! Да его слово все одно вес имеет! Послушай, милка… – Он тяжко вздохнул, набираясь решимости. – Я и сам Борова терпеть не могу. Но пойми, он Посадников побратим. Попросит – задушат Чернобор налогами, вздумает – вовсе заставят сняться и уйти в леса. А коли подожгут?! – То ваши с Боровом дела. Я ни при чем. – Да вот получается, что при чем. Девка ты видная, да и сама то знаешь. И спереди и сзади хороша. Но дура! Зачем нарывалась? Тут кто хошь догадается, чего жирдяй от тебя хочет! – Перехочет, – процедила Йага. Рьян сжал кулаки. Нарывалась! Придумал тоже… Что ж теперь, ведьме в хламиде ходить, чтоб никто не рассмотрел под нею красоты? Хотя, надо сказать, мысль пришлась северянину по нраву. Пусть бы и в хламиде, а пред ним – без нее. Да и вообще без ничего… Но от приятной мысли и следа не осталось, когда жрец окатил Йагу просьбой: – Ты б уступила ему, милка. От тебя не убудет! Не ты первая, не ты пос… Договорить старику она не дала. Отпихнула его, да с такой силой, что жрец едва не распластался по стене. Ничего, устоял. А Рьян уже возвышался над ним. – Ты что же это, дед, совсем ополоумел?! Порвал бы на месте, да Йага прильнула к его плечу, и негодование разом схлынуло. – Нехорошо подслушивать, – прокряхтел тот. – А девок под этого ублюдка подкладывать – хорошо?! Да ты знаешь, что он с ней сделать хотел? И вместо того чтоб башку оторвать, ты ему награду предлагаешь? – А что я могу, что?! – срывающимся голосом закричал старик. – Моей власти в Черноборе не осталось! Для виду тут сижу! Что он прикажет, то и делаю! Вдарить бы как следует, чтобы зубы в разные стороны! Но не бить же напуганного деда! – Пойдем, – Рьян потянул Йагу к выходу, но та помедлила. – Лекарства Светле отдам. А потом… – Она глянула на жреца. Рьяну показалось, разочарованно. – Потом пусть сами. * * *В комнатушке больной было свежо. Светла сидела укутанная в несколько одеял и жмурилась от яркого солнца, что светило аккурат в распахнутые ставни. Она с улыбкой повернулась к лекарке, когда дверь скрипнула. – Едва батюшку упросила занавеси убрать да окна открыть, – пояснила она. – Хорошо-о-о-о! Девка оставалась болезненно худой, но на щеках играл румянец, а рядом с кроватью стояла плошка с кашей, наполовину опустошенная. Светла поправлялась. – Морозец вчера приветили, да? Йага кивнула. Неужто эта девка, воистину светлая, была одной крови со старым жрецом? Глаза Светлы сияли, пока колдовка слушала ей грудь, взахлеб рассказывая о празднике. – Мы с Ладушкой через год тоже на праздник пойдем! – пообещала больная. – Петь станем! А скоро ко мне сестрицу пустят? А то снится уже, говорит, соскучилась. – У батюшки спроси, – ляпнул Рьян и тут же пожалел. Ни к чему едва выскользнувшей из объятий Тени девице знать, что стало с ее сестрой. Не выдержав прямого честного взгляда, северянин отошел к окну, упер ладони в подоконник. Пальцы побелели от натуги. Светла вздохнула: – Батюшка говорит, пока не излечусь, нельзя. Заражу… Йага молчала долго-долго. Наконец выдавила: – Батюшке видней. Она не стала бы тревожить Светлу, но та сама заподозрила неладное. Ухватилась двумя слабыми руками за ладонь ведьмы. Дерни как следует – не удержит. Но Йага не вырывалась. – Батюшка тебя обидел чем? Рьян напрягся: что еще лесовка скажет? Лесовка только плечами пожала. Какая, дескать, разница. – Не серчай на него, – взмолилась Светла. – Он за Чернобор радеет! Иной раз может и задеть кого, да не со зла! Когда с Севером воевали, город оборонил. Взмолился богам, чтобы войско мимо прошло, а они послали дождь! Все поля залило – не пробраться! Нас и не задело. А как перед Посадником нас ездил защищать! Земля-то слабо родит, а налог один на всех… Кабы не батюшка, впроголодь жили б! Йага осторожно влила ей в рот зелье, растерла грудь и спину, нашептала что-то на лоб. Светла сонно зевнула, но продолжила оправдывать батюшку. Каким бы плохим жрецом старик ни был, но отцом, видно, был любящим. Для Светлы. Жаль, не для ее сестры. Голова больной клонилась набок, веки тяжелели. Девке стоило набраться сил, и со дня на день она поднялась бы. Йага пригладила ей тонкие волосы, довольная проделанной работой, кивнула Рьяну притворить ставни от сквозняка. – Не надо! – Светла с трудом распахнула глаза, улыбнулась и попросила: – Оставь! Буду любоваться… солнышком. Когда ведьма выложила лекарства и собралась уходить, девица позвала сквозь сон: – Йага? – Я здесь. – А ты еще придешь? Ведьма подтянула повыше одеяло. – Конечно. Только ты выздоравливай, хорошо? – Хорошо-о-о-о, – не то пообещала, не то счастливо вздохнула Светла. * * *Через седмицу Светлы не стало. Йага хотела навестить подружку, но во двор ее не пустили. Только к концу дня дошли слухи, что жрецу пришел черед хоронить младшую дочь. Отчего так вышло, ведьма никак не могла взять в толк. Она металась по светелке, расчесывая руки от беспокойства. – Я же все сделала, все… Она поправлялась! – плакала она. Рьян гладил лесовку по волосам и не знал, как утешить. Иной раз спорить с Тенью себе дороже. – Я обещала навестить ее. Обещала, что приду снова… Рьян, я обещала! Проклятый прижал ее к себе. Кабы он только мог спрятать ведьму в объятиях от беды! Кабы только мог уберечь… Быть может, Зорка не зря отказывалась выпускать дочь из чащи? В Срединных землях хоронили странно. Где протекали крупные реки, там отправляли мертвых по воде; где хорошо родила земля, закапывали. Рьян считал, что всего лучше сжечь мертвеца, чтобы по веревке из дыма он забрался в чертоги Золотого бога, но не все народы так разумны, чтобы принять северный обычай. В Черноборе считали, что с дымом дозволено отправлять лишь весточку и жертву богам, но никак не своих родных. Здесь ставили смертные короба. Последнее пристанище устраивали в стороне от города, на холме. Еще издали виднелись черные ро счерки ларей на высоких курах, подобных тем, на которые опиралась изба лесной ведьмы. Дерево для коробов пропитывали особыми снадобьями, дабы не выпустить смрад. Щели плотно конопатили от всякой живности, о том, как готовили к захоронению тела, и вовсе знали только старики, да не все подряд, а те, кто беседует с Тенью. И жрец, конечно. Йага ходила ни жива ни мертва. Чуть не выскочила на крыльцо босиком, благо Рьян перехватил и заставил обуться. – Не надо тебе туда, – завел он опостылевшую песню. Ведьма точно и не услышала. Позволила усадить себя на скамью и послушно вдела ноги в валенки. Молодец продолжал: – Только сердце растревожишь. Ты, что могла, сделала. Ну так даже ты с хозяйкой Тени не можешь бороться! Звериные глаза непокорно сверкнули. – Может, и могу! Тебе почем знать? Рьян вздохнул и тоже натянул обувку: не одну же колдовку отпускать! Если Мороз искали по всему городу, то смертный воз постарались провезти скорее, не собирая толпы. Но народ сбежался и сам. Проводить Светлу хотел едва ли не весь Чернобор. Кабы весть не успела облететь заснеженные улочки, можно было решить, будто снова привечают Мороз: была вереница людей, был и воз, и жрец со взглядом, устремленным в неведомые простым смертным дали. И что всего больше разозлило северянина, люди смеялись и пели! Тоскливые то были песни, хоть и с добрыми словами. Мимо усмарева дома то и дело пробегали раскрасневшиеся бабы с выкопанными из-под снега ростками. Они бережно отогревали корешки под тулупами, чтобы те не погибли и славили жизнь даже в смертном коробе. На родине Рьяна никто не посмел бы оскорбить умершего веселием. Здесь же обычай требовал иного: черноборцы смеялись, кто-то танцевал на скользких тропках, воз с телом приветствовали, словно новорожденного. Один только жрец не смеялся. Он сидел подле завернутой в алую тряпицу дочери, и казалось, что вот-вот ляжет с нею рядом. Не смеялась и Йага. Видно, тоже считала обычай диким. Сестры покойной не отставали от людской вереницы, хоть и с трудом тащили наполненные неведомой смесью крынки, братья волокли лесенку. Но живые дети не утешали жреца. Их он гонял почем зря, а вот младшенькие близняшки… Рьян не заметил, когда ведьма выскользнула из его объятий и догнала воз. – Дедушка! Дедушка! Жрец откликнулся далеко не сразу. А как понял, кто тревожит его седины, замахнулся на лекарку. – Чего еще тебе надобно, ведьма? Мало горя мне принесла?! Йага опешила: – Только хотела… Светла хорошей была. Вот… – А ты ее сгубила, ты! Не уследила, не заметила, что болезнь крепчает! Рьян подоспел как раз вовремя: к возку спешил Боров. Словно верный друг, а то и родич, он сжал морщинистую десницу жреца, а Йаге велел: – Поди отсюда, ведьма! Не видишь, человеку плохо! И нацелился влепить пощечину, но Рьян заслонил девицу. – А сейчас и тебе плохо станет, – зловеще пообещал он, перехватывая жирное запястье. – Не надо. – Йага покорно отошла в сторонку, потянув проклятого за собой. – Только драки не хватало… Боров долго что-то нашептывал жрецу, а Рьян только и думал о том, как бы это оставить в смертном коробе не только почившую, но и ненавистного торгаша. Он бы и крышу сам приколотил, и щели проконопатил. Еще и спасибо сказал бы. Они влились в человеческую реку, только когда та начала скудеть. Так, чтобы не тревожить скорбящего жреца и не попадаться на глаза Борову. Изобразить радость, как прочие черноборцы, не смогли, ну да от них и не требовали. Йага, не отрывая взгляда, следила, как воз выезжает из ворот, как поднимается на холм и останавливается у покамест пустующего короба. Братья покойной осторожно подняли тело и мягко опустили внутрь; сестры по очереди подошли попрощаться, высыпая из принесенных крынок то, что местные звали угощением для Тени. Засыпанное им тело не гнило, а усыхало, превращаясь в подобие раздавленной на солнцепеке лягушки. Однажды Рьян стал свидетелем того, как подобный ларь развалился от удара молнии. Зрелище, прямо скажем, его впечатлило, лишний раз убедив в правильности северного обычая захоронения в огне. Заиндевевшие ростки легли на грудь покойнице. Навряд приживутся, но традицию надобно блюсти – телу следует прорасти семенами, знаменуя круговорот жизни. Затем приладили крышу и, наконец, подняли короб на куры. Чтобы в последний раз благословить, жрец попытался доковылять к нему сам, но покачнулся, едва не упав. Тогда сыновья переглянулись и поднесли его на руках. Старик тянулся сухими пальцами к черному днищу и что-то шептал, но что, не слышали ни Рьян с Йагой, остановившиеся поодаль, ни сыновья, ожидающие рядышком. Когда толпа черноборцев схлынула, чтобы принести требу богам, ведьма не присоединилась к ним. Она приблизилась к ложу покойной, обняла один из брусов, что его держали, и горько заплакала.