Глава 21. Отдарок

С похорон Светлы солнышко не выглядывало, зато снег валил день ото дня больше. Торгаши не успевали убирать его от лавок и ежечасно ссорились, ежели сосед случайно али намеренно кидал лопату-другую под дверь. Вот и нынче насвистывала лихую песнь метель, грозя превратиться в настоящую бурю. Оно хорошо бы просидеть такой день у печи за вязанием, послушать, какие враки сказывает Рьян о северных землях… Но лекарка, замотавшись в шерстяной платок, скакала по сугробам. Странное дело, но каким-то чудом проведав, что именно Йага врачевала покойную дочь жреца и что та поначалу шла на поправку, черноборцы стали еще чаще навещать ведьму. – Светлушка давно в Тень собиралась вослед за сестрицей, – по секрету донесла ей Малка. – Никто и не ждал, что до холодов доживет. Так-то. Вот и разносила лесовка колдовские снадобья по больным. Рьян всякий раз ругал ее, но не перечил – бесполезно. Сегодня Рад запряг северянина за работу, так что отяжелевшее лукошко со снадобьями она волокла сама. Не обронить бы, не рассыпать… А то не видать из-за пурги ничегошеньки, к тому ж эти клятые сугробы! Потому, когда путь ведьме кто-то преградил, она всего больше испугалась, что перевернется лукошко, и потом только вгляделась в препону. Препона была жирная, почти круглая от надетых друг на дружку одеж. Но плохо заживающие синяки недруга выдали. Йага зарычала, а из кончиков пальцев, прорезая рукавички, выступили когти. Боров поднял руки в мирном жесте. – Ну-ну, ведьма, я к тебе с добром! – Твое добро обыкновенно заканчивается плохо, – отрезала Йага. В паре локтей с руганью прочищал вход к своей лавке торговец, которому Рад поставлял кожи. Мужик он был крепкий, немногим меньше Борова, да только состоял больше из мышц, а не из сала. Вот к нему-то ведьма и завернет! После того как благодаря ей вылечил живот, торговец нередко зазывал лекарку в гости и дарил мелочи вроде резного наперстка. – Дядька Вал! Дядька Вал! Узнав, торговец замахал в ответ, мол, заходи. Боров же попытался перехватить девку, но та так на него зыркнула, что передумал и отступил на два шага для безопасности. – Ну что ты? Кто старое помянет, тому глаз вон! Разве я тебя обидеть хотел? Так, раззадорился малость… Не держи зла. Я тебе весточку зато принес. – Обойдусь. – Даже если она о твоем северянине? Ну как хочешь. Бывай. Боров тяжело, переваливаясь с боку на бок, зашагал к ожидающему его поодаль холопу, но де лал это неспешно, чтобы ведьма успела передумать. Йага прикинула, далеко ли Вал, пошевелила когтями в рукавичке и, мысленно себя выругав, крикнула: – Ну что там? Враки какие? Снежная завеса густела, но довольную ухмылку Борова лесовка разглядела. Ой, нехорошая была ухмылка! С такими добрые вести не приносят… – Оно, может, и враки, да из первых рук. Ты много ли знаешь про своего милого? – Достаточно. Ведьма поставила наземь тяжелое лукошко. – И что же, он обмолвился, как с Севера в наши края попал? – Не твоего ума дело, но да, рассказал. – И что его родный отец отдал, чтоб немирье прекратить? – Сказала же: я про Рьяна знаю достаточно. Боров задумчиво пощипал редкую бородку. – А-а-а… Тогда, верно, зря я. Тебе ж и без меня известно, к кому в семью конунг отправил откуп. Йага не ответила ни да, ни нет. О том, кто стал ему названым отцом, Рьян не упоминал. Но ясно, что не конюх и не пахарь. Поэтому, когда Боров с наслаждением закончил, она и бровью не повела. – А наш Посадник, побратим мне, если ты не знала, отцом хорошим был. Баловал парня, воспитывал, как своего. Посадник, значит. Что ж, правда, не конюх. – И ведаешь ли, как малец отплатил за гостеприимство? Метель тоскливо заплакала. Вал выругался и воткнул лопату в сугроб: без толку чистить проход, сегодня торга не жди. У Йаги испуганно трепыхнулось сердечко. – У Мала была дочь. Когда Боров приблизился к ней, чтобы речи не услышал кто лишний, ведьма не шарахнулась. Она застыла, словно глядела на летящую с полки плошку: вот она целая, а через миг рассыплется на осколки. – Ее убил северянин. Осколки, звеня, заскакали по полу. – Так к чему я. Ты, ведьма, не совсем дура, надеюсь. Надобно мужика твоего сдать Посаднику. Я подмогну, не последний человек. Его сдадим, а тебе милость выпросим. Всяко убийцу дочери мой побратим ненавидит сильнее, чем колдовство. Уговоры Борова не достигали сознания. Йага только и смогла пролепетать: – Стану я всякие сплетни слушать. Она заставила себя повернуться и пошла домой на негнущихся ногах, собирая полные валенки снега. Лекарское лукошко так и осталось на заметаемой метелью тропке. * * *Рьян встретил ее, как за ним повелось: зажал в уголке и поцеловал. На миг сказанное Боровом показалось вымыслом. Губы были те же, что она сама не раз искала, ладони оглаживали бедра… Рьян. Ее Рьян! Ее проклятый! Клятый Боров! Рад мастерил что-то у себя, и то было к лучшему. Не для чужих ушей предстоящий разговор. Ведьма положила руки Рьяну на плечи, и сама не заметила, что крепко сжала ткань. Молодец с готовностью подхватил ее под ягодицы, прижимая к стене. – Я не то… Ох! Ну как тут остановишь парня, когда он точно знает, как обнять и где коснуться, чтоб в голове дурно стало?! Она позволила себе мгновение сладкого забытья, а потом что есть мочи укусила Рьяна за шею. – Эй! Больно же… Он в недоумении отпустил лесовку, а та поймала его лицо в ладони, вгляделась в каждую черту: в колдовской шрам, в серьги-кольца, в бледную кожу, в синие глаза. Нет! Боров все врет. Не может не врать. – Ты жил в семье Посадника? – прямо спросила она. Рьян оторопел. Напрягся всем телом, аж подбородок заострился. – Да. – Твоя сестра… та, что влюбилась… Его дочь? – Откуда? – голос звучал глухо и беспомощно. – Это его дочь?! – Да… Йага выдохнула и стиснула зубы: прижать к себе? Оттолкнуть? – Ты убил ее? Огонек в чистых синих глазах померк, руки повисли плетьми. Он глядел на нее жалобно, умоляюще. Зачем спрашиваешь? К чему заставляешь ответить? Почему теперь, когда проклятый жизни без своей ведьмы знать не хочет? Он даже не шепнул, просто шевельнул губами. Но дочь леса разобрала. – Да. Метель билась в окна и стонала. Йага глядела на любимого… да, на любимого! Глядела не мигая, силясь испугаться или возненавидеть. Силясь разобрать, о чем кричит трепещущее сердце. Но вместо того слышала лишь звон разбитой надеж ды. Звон заглушал все на свете, хотелось кричать, лишь бы услышать что-то, кроме него. Она зажала уши. Она что-то говорила, но собственный голос тонул в бессильном вое метели. Рот проклятого открывался беззвучно, он ходил от стены к стене, заламывая руки, хватался за рукоять колдовского ножа, а изменившимся зубам стало тесно в человеческой челюсти: проклятье тоже бесновалось. А потом он подался к ней, попытался схватить… Йага, взвизгнув, выскочила из избы. Пурга ударила в грудь под распахнутой телогреей, запорошила глаза. Йага поскользнулась на крыльце, съехала по ступеням и замерла коленями в снегу. И вдруг принялась рвать серебряную пелену. Когти полосовали метель, вспарывали белое покрывало на земле, снежинки таяли на щеках и катились тяжелыми каплями. – Йага! Он выскочил за нею почти сразу. Замер в распахнутых дверях, вглядываясь в пургу, и не сразу догадался опустить взор. Наконец увидел. Сбежал с крыльца, как подрубленный, упал на колени рядом. – Это не я! Я не желал ей зла, я любил ее! Это зверь… Ведьма стряхнула его ладони с плеч. – Но ты и есть зверь. Она не прокляла тебя, лишь вытащила наружу то, что скрывалось под человечьим обличьем. – Я не желал ей зла! Я… Она была моей сестрой! Посмотри же на меня! Йага, я никогда тебя не обижу! Я люблю тебя! И осекся, сказав то, чего никому говорить не собирался. – Я люблю тебя, – повторил Рьян тихо, и слова потонули в свисте ветра. – Она тоже тебя любила… Редко случалось такое, что хозяйка леса пугалась. Чаща не страшила ее, не беспокоили болота, оторопь перед большим городом ведьма обуздала, а уж от медведя и подавно не шарахалась. Но сейчас… Йага дрожала от ужаса. И, нет, вовсе не потому, что опасалась за свою жизнь, не потому, что северянин омыл в крови руки, что ласкали ее ночами. Потому что стало ясно то, о чем предупреждала матушка, то, о чем спрашивала подруженька Ива, то, в чем колдунья и сама сомневалась: убийца или нет, он любим ею. Вырвал девицу из оцепенения Рад. Обеспокоенный криками, он пошел проведать друзей, а застав распахнутую дверь, не на шутку струхнул. Однако оба жильца нашлись во дворе. – Чего расселись? Давно с горячкой не лежали? А ну в дом! В тепле разберетесь, что у вас стряслось! Но прежде чем кто-то ответил, раздался грохот. Крепкий забор у усмарева дома и без того ходил ходуном под ударами пурги, но эти удары были иными: отчаянными, торопливыми. Рад нахмурился и отодвинул засов. В калитку ввалился не человек даже, а комок лохмотьев. В дырах на тонком, не по погоде, платье алела зацелованная морозом кожа, грязные спутанные волосы гуляли на ветру. Не сразу стало ясно, что перед ними женщина, а уж узнать ее и вовсе сумела одна Йага. Да и то не глазами, а ведьмовским чутьем. Всю выдержку собрала Желана, чтобы заговорить с дочерью. С той, что восстала из мертвых, выжила в диком колдовском лесу, с той, кого должна была оберегать непутевая мать, а вместо того обрекла на вечное одиночество. Она словно бы ждала пощечи ны, а то и чего похлеще. Словно желала расправы. Но прежде собиралась сказать то, чего ради примчалась к дому усмаря. – Боров упросил жреца взять ведьму. Людей собирают. В Чернобор едет Посадник. Рад шарахнул тяжелым кулаком по воротам так, что со столбиков посыпался наметенный снег; на острых скулах Рьяна выступила медвежья шерсть; Йага побледнела. Первым очухался усмарь. – В дом. Живо! Все! Вроде недавно жила Йага в городе, а имущества накопила больше, чем за все минувшие лета в чаще. Но Рад, будто сам не реже, чем раз в год, бежал, сноровисто накидал в суму теплых вещей и огниво. Грубо содрал с ведьмы приметную вышитую телогрею и почти силой втолкнул в свой тулуп, сверху нахлобучил мужицкую шапку, а волосы под одежей спрятал. Рьяна собирать не пришлось: он и вещей толком не нажил, и понял, что удумал друг, первее. – По метели следов не увидят… У ворот точно ждать станут, так что идите мимо коровника. Там мальчишки лаз в стене проделали, вы через него… Йага ни за что не запомнила бы, зато северянин деловито кивал. Наконец Рад замолчал. Сказать нечего, а время терять не след. Неужто все? Вот уж чего не ждали от огромного кожевника, так это слез. Капли впитались в пышные усы, но Рад как мог ободряюще улыбнулся. Он метнулся к себе в комнатушку и сунул что-то Йаге в руку, затем крепко обнял. – Береги себя и… его, – попросил он. В ладони у ведьмы осталось кожаное очелье: наконец-то мастер остался доволен хитрым сплетением узелков. Как раз вовремя закончил работу. Рад взял Рьяна за плечи и долго, пытливо глядел в глаза, но так ничего и не сказал. Только кивнул, словно не прощаясь, и подпихнул к двери. У выхода замерла забытая всеми в суете Желана. Только теперь стало ясно, как исхудала женщина, как измучилась виною за семнадцать лет. Она наблюдала за повзрослевшей дочерью, а по щекам ее катились не прожитые с нею вместе годы. Решившись, Желана осторожно, пальцами, поймала край рукава ведьмы и прошептала: – Не прощай меня. Я и сама себя не простила. Но, если сможешь, не забывай. Дочь леса и человека посмотрела в глаза матери, а та впервые не отпрянула от колдовского звериного огня. Впервые дочь леса и человека поняла, что принадлежала людскому миру так же, как принадлежит лесу. И не было в ней ни горечи, ни обиды, ни злости. – Не забуду, – пообещала она. * * *Они бежали, не тратя силы на слова, и только тяжелое сбивчивое дыхание давало колдовке понять, что она покамест не отправилась в Тень от страха. Рьян шел позади, подгоняя и закрывая ей спину одновременно. А метель оберегала, прятала за белой завесой, заметала следы. Знатно набрали они в обувку снега, но зато и добрались быстро. Коровник уже темнел впереди, раздосадованные холодом буренки тоскливо плакались на судьбу. И никто, если ему не довелось провести детство в Черноборе, не нашел бы проделанный дурными мальчишками лаз в городской стене. – Я попробую унюхать, – нерешительно предложил Рьян. Но каким бы острым ни был нюх проклятого, в эдакую пургу он мог рассказать лишь о запахе печного дыма. – Не нужно. Не проведя детство в Черноборе, нипочем не узнаешь всех его тайных троп. К счастью, имелся у них знакомец, который мог помочь. Йага натянула мужицкую шапку пониже, чтобы остаться неузнанной случайными прохожими, ежели таковым взбредет в голову прогуляться в бурю, и свернула в сторону. Дом маленького лоточника Иваньки славно преобразился с возвращением отца. Подлатали забор, прежде большей частью состоящий из дыр, поправили прохудившуюся крышу. Из трубы тянулся дымок, а печевом пахло на весь двор не только для проклятого, но и для ведьмы. Открыли не сразу: добрые люди в эдакую непогодь по избам сидят, а злых привечать не след. Но все ж отворили. На пороге стоял мужик, которого Йага запомнила исхудавшим и с потухшим взором. Нынче же он и живот наел, и глядел иначе. – Кто таковы? – строго спросил он. Но счастливый крик прервал допрос: – Йага-а-а-а! Иванька крутился у ног отца, когда тот пошел отпирать засов, он же первым и узнал ведьму, хоть та в одеже Рада всего меньше походила на себя. Попытался втянуть внутрь, но Йага попятилась и присела на корточки. – Поможешь мне? Иванька заметно выпятил грудь и победоносно покосился на северянина. – А то! – Возле коровника есть лаз в стене. Ты рядом живешь. Знаешь? – Как не знать! Тощий, юркий, быстрый, он не спрашивал лишнего и не отвечал на расспросы матери с отцом. Пообещал: – Скоро вернусь. Накинул отцовский кожух и был таков. Кто лучше знает все тайные ходы в городе, чем босоногие мальчишки? А уж те, что не один год промышляли мелким воровством, и подавно! Иванька уразумел, что случилась беда, быстрее, чем сообразили Рьян с Йагой. Он провел их сараями, спрятал в заснеженном кустарнике и наконец указал на схрон сухих веток у самой стены. Спросил только одно: – Ты вернешься? Дочь леса коснулась его щеки, наклонилась и поцеловала. – Не знаю.