Глава 2

Мужик стоит, смотрит на мои босые ноги на снегу, и лицо его медленно наливается краской. Как, наверняка, и мое. Хорошо, что хоть прыгала в сугроб не «в чем мама родила», а в полотенчике.

— Простите. Вы так кричали, что я подумал…

Что уж он там подумал в очередной раз, слушать не могу — пяткам уж больно холодно. Молча протискиваюсь мимо и бегу в дом. На ступеньках от торопливости и неловкости поскальзываюсь. Но его крепкая рука не дает мне позорно грохнуться. Оказывается этот тип идет следом. Водворяет меня в целости и сохранности в дом, входит сам, хотя его никто и не звал. Принюхивается, по-прежнему не сводя с меня взгляда. Внезапно пугаюсь. Я в полотенчике, рядом совершенно незнакомый мне мужик, и на многие километры вокруг больше ни одной живой души. А вдруг он маньяк? Подумаешь — очки на носу. В отличие от бомжей, маньяки очки носят за милую душу.

Стоит, мнется. Начинаю отступать от него, забиваясь все глубже в дом… Но ему, похоже, не до меня. Странный он вообще какой-то. Башку задрал, глаза закрыл и продолжает принюхиваться.

— Пахнет-то как!

— Баней.

— Чудо как хорошо. Послушайте, я не покажусь наглецом, если попрошусь… ну, в баню вашу. Хотя бы разок попариться сходить.

— Покажетесь.

Вздыхает расстроенно.

— Но у меня перед вами должок. Так что — бог с вами, идите.

— Круто.

Разве что не отпихивает меня в сторону и удаляется. Видимо на запах. Распахивает дверь бани, опять принюхивается.

— Круто. А где я могу раздеться?

— Раздеться?

— Ну-у-у… В куртке париться будет проблематично.

Черт. Мало того, что я в полотенчике, так еще и он голый будет, а вокруг-то по-прежнему никого. Кроме собаки по кличке Шарик-Бобик, которую как обычно носит неизвестно где по ее важным собачьим делам. Может все-таки выставить его? Но смотрит он так умильно, да и потом у меня ведь перед ним действительно должок…

— Раздевайтесь здесь. Или в там, в коридорчике перед баней. Тесно, конечно, но что поделать… Чистые простыни на полке, у двери в парилку. Я… не буду вам мешать.

Придерживая на груди сползающее полотенце торопливо иду на второй этаж. Собственно, этажом это помещение назвать трудно. Мансарда, где в полный рост можно ходить только по центру. Но именно здесь я себе устроила спальню. На втором этаже, как ни крути, теплее. Кровати здесь как предмета меблировки нет. Есть лишь здоровенный матрас — два на два, на который сверху я накидала все одеяла, какие нашла в доме и кучу подушек. Поучилось уютное гнездо. Уютное и, главное, теплое.

Скидываю мокрое и уже совершенно ледяное полотенце, торопливо натягиваю футболку и тренировочные штаны. А после забираюсь в самую середину моего ложа, укрываясь с головой. По уму так после снежной ванны надо было бы сходить в парилку, но как тут сходишь, когда этот там внизу…

Впрочем, согреваюсь быстро. Напарилась я перед походом на улицу изрядно. И что теперь? Лежу, прислушиваюсь, даже дыхание сдерживаю, чтобы лучше слышать. Но внизу тихо, как в гробу. Сидит он в парилке долго. Уже волноваться начинаю, когда наконец-то слышу, как хлопает дверь бани, потом дверь дома. Тоже побежал в снег? Вскакиваю и тихонько подбираюсь к окну. Точно. Сверху все отлично видно. Бухается в снежную целину с разберу, орет, перекатывается с живота на спину. Морда при этом совершенно счастливая… Как, собственно, мало человеку для счастья нужно…

Возвращается в дом и снова идет в парилку. Гад. А мне вот этот кайф обломал! На этот раз сидит не так долго.

— Эй! Вы где?

— Я тут.

— А душ у вас есть?

Вздыхаю. Нет, он все-таки первостатейный наглец!

— Есть.

— А можно?..

— Да чего уж там. Идите.

Если он там, в душе, еще и запоет, я точно от злости кусаться начну. Ну почему так?!! Он там счастлив, всем доволен и предельно расслаблен, а я — между прочим, хозяйка в этом доме! — как мышь забилась в щель и испытываю острую неловкость от всего происходящего.

— Эй!

Ну что ему еще-то надо? Вроде уже и вода шумит в душе, а он опять орет.

— Что?

— А можно я вашей бритвой воспользуюсь? У вас тут, вижу, пакетик с одноразовыми лежит…

Правду говорят — наглость второе счастье. Уже даже не удивляюсь.

— Пользуйтесь. На всякий случай заранее даю добро на пользование мылом и шампунем.

— Это я уже. Без спросу.

Захлопывает дверь, а я принимаюсь хохотать. Поразительный тип! Просто поразительный.

Загнав свою неловкость куда поглубже, решительно топая спускаюсь вниз. Есть хочется. Мельком смотрю на себя в зеркало. Боже! На голове просто гнездо воронье! Причесываюсь торопливо. А потом достаю из холодильника кастрюлю со щами, которые сварила вчера. Ставлю на плиту. Газ на бабушкиной дачке не магистральный, а из баллона. Наверно из-за этого какой-то другой. Более жаркий что ли. Первое время все у меня на нем сгорало. Не сразу привыкла к такой особенности. Вот и сейчас — щи в кастрюльке закипают моментально. Пока они греются, режу хлеб — черный, чищу чеснок. Целоваться ни с кем не собираюсь, так что… Все готово как раз к тому моменту, когда мой незваный гость — уже, слава богу одетый — выруливает из предбанника.

— А чем это теперь так пахнет?

— Вчерашних щей хотите?

— Приходить завтра?

Смеюсь.

— Нет. Завтра они уже будут позавчерашние.

— Тогда хочу. Тем более, если это они так пахнут.

Киваю, беру в сушке вторую тарелку и наливаю ему до краев. Уже забыла, как это приятно — кормить голодного мужика. Ест так, что уши ходят ходуном. В одном кулаке как гранату зажал черную горбушку, которую предварительно натер зубчиком чеснока и посолил, во второй — ложка, которая так и мелькает, путешествуя от тарелки ко рту. Сажусь рядом. Ем не так быстро, как он. Поэтому у меня еще полтарелки, когда у него ложка уже во всю скребет по дну. Облизывает ее и смотрит в точности как пес Шарик-Бобик. Молча встаю и наливаю ему добавки. Даже вздыхает умиротворенно.

— А водочки у вас совершенно случайно нет?

Опять смеюсь и потрясенно качая головой иду к холодильнику — такой нахальный, что даже нравится. Достаю из морозилки покрытую инеем бутылку, а с полки — две рюмки. Разливает. Салютует мне и опрокидывает тягучую жидкость прямо в горло. Крякает уже совершенно восторженно и снова склоняется над тарелкой. Выпиваю свою рюмку и тоже принимаюсь за еду, попутно искоса рассматривая его лицо. Без седой щетины на подбородке и щеках и без очков в тонкой, надо признать стильной оправе, которые сейчас лежат перед ним на столе, он кажется намного моложе. Мой ровесник, или даже младше. Скулы угловатые, на щеках впадинки, ресницы длинные. На зависть. Стрижка довольно короткая, волосы как и щетина — темные с проседью. Кажется, это называется «соль с перцем». Перца пока что больше, но соль уже взялась за него всерьез…

В очередной раз мельком огорчаюсь по поводу того, что возраст мужчинам, как правило, идет. Пропадает детская округлая наивность и гладкость, проступает суть мужской натуры. Мужики в отличие от нас, женщин, в этом возрасте не стареют, а матереют. Особенно если им удается сохранить поджарую волчью стройность. Вот как этому…

Наелся. Вижу, что ложка путешествует между тарелкой и ртом уже значительно медленнее. Испрашивает взглядом разрешения и наливает по второй. Выпивает все так же отсалютовав, но не чокнувшись, заедает хлебом с чесноком и снова принимается за щи. Интересно, когда он ел-то в последний раз? Может он все-таки бомж, а свои дорогие очки на помойке подобрал? Тогда на какие деньги трактор нанимал?

Доедает. Откидывается на спинку стула. На лице — ленивое, тягучее счастье.

— Это было… нереально. Это было просто офигительно нереально. Полный восторг и отпад.

— Спасибо.

— Вы профессиональная повариха?

— Нет, увы. Я всего лишь профессиональная жена с 27-леним стажем. И то — бывшая.

Смотрит прищурившись. Словно мерку прикладывает.

— Здесь раны зализываете?

Киваю молча. Слезы внезапно подобрались очень близко.

— Ушел к другой, вас оставив у разбитого корыта?

Опять киваю и отворачиваюсь.

— Детей нет?

— Есть. Выросли уже…

— Поня-я-ятно. И хватит реветь!

— Я не реву.

— А то я не вижу.

Вскакиваю и отхожу от стола в сторону, размазывая по щекам непрошенные слезы.

— Чего теперь делать будешь?

— Работу ищу.

— И как?

— Никак. Сегодня вот собеседование должно было быть, а я тут…

— Не реви.

— Не реву.

— Ага. Я заметил. На!

Вижу перед собой руку с рюмкой водки. Беру, пью. Тут же перед носом оказывается кусок черного хлеба с чесночиной на нем. Закуска, стал быть. Какой заботливый, однако!

— Что делать-то умеешь?

Трясу головой.

— Говорю же — профессиональная жена. Детей могу воспитывать, щи, вот, варить, дом вести…

— Не густо.

— Зато качественно.

— Таких как ты… — машет рукой. — Чего ж, клуша, сидела? Чего ждала-то? Неужели не чувствовала, что все псу под хвост идет? Образование-то хоть какое-то есть? Ну кроме средней школы?

— ИнЯз.

Присвистывает.

— Неплохо!

— Два года трудового стажа и мне 45.

— Дерьмо.

— То-то и оно.

— Зато ты уже не ревешь, а злишься. А это половина пути к победе.

Машу рукой и снова отворачиваюсь. Какая на фиг победа? Снова вижу перед носом стопку водки. А потом и кусок хлеба с чесноком. Эй! Он что же напоить меня хочет? Поворачиваюсь, изучаю его физиономию. Потом показываю ему кукиш.

— А вот это в комплексное обслуживание не входит. В баньку — пожалуйста, щец — милости просим, водочки — на здоровье. А вот секс с пьяной хозяйкой… — подношу кукиш к самому его носу.

Хохочет, запрокинув голову. Потом серьезнеет.

— А я, знаешь, рассчитывал. С самого утра, как в сугробе увидел, все думал — как бы тебя половчее в койку затащить. Не выйдет?

Снова тычу сложенной в фигу рукой ему в нос. Перехватывает ее, целует сначала сам «кукиш», потом запястье, там где бьется пульс… Смотрит в глаза. Серый металл его взгляда течет и плавится. И я в ответ почему-то теку и плавлюсь… Не понимаю, что со мной. Не понимаю и, черт побери, понимать не хочу!!! Провались оно все!

Поначалу все идет для меня так сложно! Он уже во мне, уже двигается, дыша судорожно, сквозь зубы, а я даже прикоснуться к нему не могу толком. Пытаюсь, но как только ощущаю под пальцами его горячую кожу, так невольно отдергиваю руки.

— Обними меня.

Видно тоже почувствовал эти мои метания. Не могу. Опять пробую и не могу. Берет мою ладонь, прикладывает к своей груди, прижимает, смотрит в глаза и снова начинает двигаться. Отворачиваюсь, не могу видеть жар в его взгляде. Не могу видеть его такое чужое лицо над собой… И в то же время эта его непривычность, чужеродность настолько возбуждает!

Оргазма не жду и даже не готовлю себя к нему. Он просто накрывает меня с головой. Захотела бы — не удалось бы остановить эту лавину мучительно острых эмоций и ощущений. Выгибаюсь так, что поднимаю на мостике своего тела всего его, такого большого по сравнению со мной. Наверно просто потому, что и он в этот момент не лежит на мне тяжким грузом, уткнувшись подбородком мне в плечо, как это обычно делал Игорь, а нависает надо мной, опираясь на кулаки. Так, что мышцы на руках свились тугими жгутами. Широко раскрытые глаза сосредоточенны, взгляд горячий и жадный. На шее и лбу вздулись вены, а рот оскалился, словно сейчас он накинется на меня и вонзит в мою шею острые белые зубы. Вампирские сказки. Но как же он в этот момент хорош!

Пока я с ним, почему-то не вспоминаю ни про морщины на лице, ни про то, что на животе появилась лишняя складочка, которую лучше бы спрятать, ни про бедра, которые уже давно совсем не так точены и хороши, как лет 10 назад. Все это настолько не важно! И в первую очередь потому, что я четко знаю — я нравлюсь ему, он хочет меня такой, какая я есть. И ему совершенно наплевать на складочку, неидеальность бедер и все остальное прочее. И какой же это восторг!

* * *

Утром просыпаюсь одна. Мой нежданный любовник отбыл. Осталась только вмятина на подушке рядом и темный волосок, запутавшийся в складках сбившейся простыни… Подношу его к свету. Кручу в пальцах, разглядывая и улыбаясь. Забавно. Я провела с мужчиной целую ночь, но даже не знаю как его зовут. Всегда строго выговаривала своим мальчишкам, когда кто-то из них — не помню уж кто именно, периодически произносил: «Секс — не повод для знакомства!» А теперь — сама…

И при этом чувствую себя превосходно! Словно сытая кошка на теплом солнышке. В душе, под колючими струями воды, даже напевать себе под нос начинаю. А когда после причесываюсь перед зеркалом, обнаруживаю у себя на физиономии давно позабытое выражение — я улыбаюсь. И улыбка эта — мягкая, тягучая как мед — не только на губах, но и в глубине глаз. Да и сама я похорошела и вроде бы даже помолодела лет на десять сразу… Хороший секс как средство Макропулоса? И почему до сих пор во всех медицинских учреждениях мира наряду с электрофорезом и душем Шарко врачи не прописывают пациентам сеанс процедур сексотерапии?.. Или я просто отстала от жизни и нечто подобное уже давно практикуется? Для ВИП-клиентов, например…

На столе обнаруживаю наспех накарябанную на оторванном от газеты уголке записку: «Ты восхитительна. Спасибо за все». Прячу ее в косметичку. На память об этой действительно потрясающей ночи…

Звонит телефон. Риэлтерша. Наша с бывшим мужем квартира наконец-то продана. Теперь мне предстоит найти что-то взамен на те деньги, которые я получу за свою половину. Собственно, вариантов немного. Однушку где-то в более или менее приличном районе ближе к центру столицы. Или двушку на окраине или в Подмосковье. Выбираю последнее. И в течение нескольких дней объезжаю кучу мест. Вскоре понимаю, что рабочие окраины вроде Бутова меня просто отпугивают. Глыбы одинаковых домов, исписанные подъезды и лифты с сожженными кнопками. Мужики в черных кожаных куртках и одинаковых черных шапках вроде той, в которую был обряжен тот тип… Ну, мой дачный знакомец… Сидят на лавочках обшарпанных детских площадок. Или стоят кучками с неизменными бутылками пива в руках. И это зимой, в мороз! Бр-р…

В итоге останавливаюсь на просторной двухкомнатной квартире в небольшом городе в 30-ти километрах от Москвы. Городишко уютный, малоэтажный, очень зеленый и обжитой. Мне нравится. Есть и еще один плюс — он стоит на той же трассе, что и моя «дальняя дача». Удобно. Квартира в отличном состоянии. Нанимаю рабочих только для того, чтобы ее немного освежить. Побелить потолки, переклеить обои, покрыть лаком паркет.

Через две недели все готово. Перевожу кое-какую мебель из нашей старой квартиры, кое-что из посуды. Все… Можно жить. Забираю с дачи свои вещи, отключаю насос в колодце, электрические батареи, сливаю воду из системы. Не знаю, когда еще сюда приеду. Пока собираюсь, рядом крутится Шарик-Бобик. Куда мне его-то девать? Набираюсь смелости и иду к дому того мужика, с которым… Который… Ну в общем иду. Найти его жилище не сложно — снег прочищен только до моих и до его ворот. Но на калитке вижу замок, машины нет, да и судя по припорошенным снежком дорожкам, по ним давно никто не ходил…

Испытываю одновременно и сожаление и облегчение. Сожаление от того, что не увидела его, а, если честно, хотелось бы. А облегчение просто потому, что оказываюсь избавлена от неловкости момента этой самой встречи. И почему я всякий раз испытываю такое смущение, вспоминая его? Ничего ведь постыдного между нами не произошло. Два взрослых человека просто занялись сексом. После разошлись и забыли друг о друге, оставив только воспоминание о необременительном и до крайности приятном контакте… Ну да! Себе-то можно не врать. Он, может, и забыл обо мне. А я-то вот помню… Ладно. Надо действительно выкинуть его наконец из головы и заняться насущными проблемами.

Смотрю на Шарика-Бобика. Он на меня. Хвост нервно подрагивает.

— Ладно, Братец Пес. Значит судьба тебе ехать со мной.

Хвост принимается хлестать по бокам так, что даже попа из стороны в сторону крутиться начинает. Такой восторг! И какой дурак решил, что все твари на земле, кроме человека, неразумны? Как раз человек иной раз творит такое, что разумными деяниями это точно назвать нельзя…

Привожу пса в свою новую квартиру. Дорогой покупаю ему поводок, ошейник, намордник и две миски. В машине ведет себя образцово. Сидит, смотрит в окошко. Квартиру обнюхивает придирчиво. Сует нос в каждую щель, даже в шкафы залезает. Ставлю ему еду и водичку во второй миске. К батарее у окна бросаю старое одеяло, которое служило ему кроватью и на даче. Ест, пьет, а потом с удовлетворенным вздохом немного покрутившись укладывается на подстилку. Все. Устроился. Теперь заживем с ним вдвоем. Будет мне не так одиноко…

Правда жить нам теперь уже совсем не на что. Необходимость устроиться на работу становится действительно острой. Любка, которая приезжает ко мне на новоселье, в очередной раз ругает меня последними словами и угрожает взять мою судьбу в свои руки. И ведь действительно берет!

— Я тут позвонила кое-кому. Ты-то сама с этой твоей гордостью дурацкой на поклон ни к кому не пойдешь. А я вот запросто! Ну и он помог. Замолвил за тебя словечко.

— Я этого человека знаю? Кто-то из… тех, кто с Игорем?..

— Нет. Не волновайся, подруга. Совершенно посторонний тебе типус. Чисто деловое знакомство моего нового ухажёра.

Новый Любкин бой-френд мне не нравится. Но я молчу. Подруга-то моя на этот раз кажется влюбилась всерьез. Носится с ним, как дурак с писаной торбой. «Женечка — то, Женечка — се!» А Женя этот какой-то… невнятный совсем. Ни рыба, ни мясо. Но такой… С большим самомнением. Не глянулся он мне сразу. Такое у меня случается. Достаточно одного взгляда, чтобы невзлюбить человека раз и навсегда. Игорь всегда на меня из-за этого ругался. Называл бабьими глупостями. Так что я эти свои внезапно возникающие эмоции привыкла скрывать. А может зря? Может это мне интуиция что-то подсказывает?.. Вот только если она у меня такая развитая, что ж ничего мне не подсказала, когда муж мой у меня под носом роман с другой закрутил, а потом и вовсе ушел к ней?..

Думать об этом нельзя. Все еще слишком больно. И слишком обидно.

Любка тем временем продолжает трещать:

— Женечка сказал, что перец этот уже не раз помогал людям трудоустроиться. Я и позвонила. Набралась наглости, говорю: «Здрасте! Ходят слухи вы Дедом Морозом работаете?». Он, ясное дело, обалдел. Ну я про тебя и рассказала. В двух словах.

— А что сказала-то?

— Сказала? Что пропадешь совсем, если не помочь. А что я еще должна была сказать? Он помолчал и обещал перезвонить попозже. Все. Правда, отзвонился уже не он, а этот, к которому тебе наниматься придется. Симонов.

Место, которое мне предложено — нечто среднее между няней и гувернанткой для пятилетнего мальчика. Я должна помимо прочего заниматься с ним — готовить его к школе. Место с проживанием. Мальчик из весьма обеспеченной семьи, которая живет в большом загородном доме. Помимо меня из «прислуги» еще муж и жена из Молдавии. Живут они в небольшом домике у ворот. Она убирается в доме, он — на территории. Работает и как дворник, и как садовник. Мой будущий подопечный — единственный ребенок в доме. Пока что, по крайней мере. Хозяин — отец мальчика, овдовел, но не так давно женился вторично. И теперь его молодая жена в положении. Потому-то и потребовалась нянька к ребенку от первого брака…

Единственное, что меня смущает — это необходимость проживания в чужом доме. И все бы ничего, привыкла бы. Но как быть с собакой по имени Шарик-Бобик?.. Любка пригреть его на своей роскошной груди отказывается. У ее Женечки аллергия на собачью шерсть. Ну и куда его теперь девать, беднягу?..

Снова думаю о том типе… Ну, о том, с которым… Который… Которому так понравились мои щи. Вдруг да все-таки смогу пристроить пса ему? Еду. Дорогу на дачах снова завалило снегом, уже почти и не заметно, что кто-то когда-то чистил ее. Собственно, можно разворачиваться и ехать обратно, ясно, что никого на дачах нет, но я все-таки оставляю машину на обочине у ворот и, увязая в снегу, дохожу до калитки того мужика… Нет. Никого здесь нет…

Ну и все! Надо действительно, на этот раз окончательно и бесповоротно оставить этот эпизод в прошлом. Прекрасная ночь со случайным человеком, который на самом деле очень здорово помог мне. И даже не тем, что выдернул мою машину из снежного плена. А в первую очередь тем, что любил меня так страстно и жадно, а потом оставил на столе ту записку. Когда мне в очередной раз становится совсем тошно, перечитываю ее и сразу легче. Ведь так приятно сознавать, что хотя бы один человек, в тот единственный раз, но посчитал меня великолепной…

Иду прочь, стараясь попадать в собственные следы. Но в какой-то момент теряю равновесие и падаю. Естественно, пребольно ударяюсь боком обо что-то твердое на обочине, присыпанное снегом. Ну что за невезуха? Сразу подняться на ноги не получается. Беспомощно ковыряюсь в снегу, как жук, который упал на спинку и теперь сучит лапками, пытаясь перевернуться. Наконец все-таки встаю на четвереньки… И вдруг вижу прямо перед собой руку… Человеческую руку, наполовину засыпанную снегом. Действуя почти автоматически дотрагиваюсь до нее. И тут же с одним вздохом, с одним ударом сердца понимаю, что трогала только что труп. Пальцы-то ледяные и какие-то… деревянные.

Вскакиваю на ноги единым слитным рывком. Еще и в сторону отскочить умудряюсь. То ковырялась, как дура битых пять минут, пока только на четвереньки встала, а тут от страха, как горная серна скакать начала. Смотрю. Точно — труп. Теперь видны контуры тела, а из-под разбросанного и примятого мной снега и кое-какие фрагменты высовываются — рука, нога обутая в ребристый солдатский ботинок. Приглядываюсь внимательнее и, чтобы не заорать в голос, с силой прикусываю себе стиснутый кулак. Шнурки-то на ботинках рваные, все в узлах. В точности как у того самого мужика, с которым я… Черт! Который любил меня в моем доме ночь напролет! Который чем-то зацепил меня. О котором я не смотря ни на что думала все это время…

Боже…

Вынимаю телефон и звоню в полицию. Сообщение мое выслушивают безо всякого энтузиазма, но обещают прибыть «на место» в кратчайшие сроки. Иду назад, к воротам. И чтобы полицейских дождаться, а потом дорогу к телу показать, и чтобы в машине хоть немного согреться. Колотит меня так, что зубы стучат. И не понятно от чего — то ли просто от холода, то ли в первую очередь от стресса. Неужели он мертв? Но почему? Кто? Из-за чего?.. Какое-нибудь ворье? Спугнул он их, а они в ответ его и убили?..

Здесь на дачах воруют регулярно. Причем именно зимой, когда никого в окрестностях нет. Бабушка рассказывала, было время даже старое постельное белье и алюминиевые вилки из домов выносили. Теперь даже воры зажрались. Если и тащат, то что-то вроде телевизоров, неразумно оставленных хозяевами на даче, да разного электрического инструмента, который опять-таки поленились вывезти в Москву. Но из-за этого убивать?.. Или к дачам убийство это не имеет никакого отношения? А дело исключительно в личности убитого? Кем же он был этот хамоватый тип в дорогих очках, на старом джипе, одетый в дачную одежонку — чистую, но латаную-перелатанную и пошитую еще, мне кажется, на фабрике «Большевичка» в 1960-лохматом году?..

Полицейские приезжают действительно быстро. Труп все-таки. Пока бредем по снегу до нужного места, делюсь своими подозрениями о том, кем может быть найденный мной человек. Слушают. Кивают. Потом лезут в снег, натягивая простые нитяные перчатки, и принимаются выкапывать тело из сугроба. Зажмуриваюсь — вместо лица у покойника смерзшееся месиво из костей и чего-то красно-розового…

— Огнестрел.

— Ага. В затылок пальнули, всю морду и разворотило.

— Это ж какой калибр был, что так?

— Да не меньше 12-го.

— Из охотничьего что ли?

— Ну не из снайперки же! Бомжей наемные киллеры не убивают!

— Бля-я-я-я…

Труп увозят. Меня в очередной раз расспрашивают о том мужике, который… Ну который вытаскивал мою машину из сугроба. Задают и вопрос о каких-то особых приметах, по которым его можно было бы опознать. Но я не помню ничего кроме рваных шнурков и того, что был он темноволос с сединой и сероглаз. И еще очки. Их, кстати, возле трупа не нашли. Но это ничего не значит. Если в такую кашу превратилось лицо, что уж там могло с очками произойти, трудно представить. Тело… Кое-что о его теле я тоже могу им рассказать, но… так и не решаюсь сделать это. Тогда придется признать, что я с ним спала, и… И они, еще чего доброго начнут меня подозревать в причастности к преступлению.

Пока один полицейский терзает вопросами меня, другой куда-то названивает. Вскоре понимаю, что узнает он телефон председателя садового товарищества, к которому относятся наши дачи. У него в свою очередь выясняет, кому именно принадлежит дача, возле которой нашли тело, и в которой жил тот мужик, который… Блин! Не могу о нем думать, не могу вспоминать. Так стыдно, что я трусливо отказываюсь даже попытаться честно опознать его тело!

Звонят хозяину. Жду, затаив дыхание. Как ни странно, он тут же берет трубку. Жив… Слава богу жив! Вот только… Жестом прошу у милиционера телефон и слушаю некоторое время. Нет. Голос не тот. У хозяина дачи — довольно высокий тенор. У того же был баритон. Возвращаю трубку сержанту и негромко доношу до него свои соображения. Кивает.

— А каким-нибудь друзьям или знакомым вы дачку свою примерно две-три недели назад не предоставляли для проживания? Или так, на выходные, отдохнуть от трудов праведных?

Мнется.

— Один человек у меня там этой зимой… бывает. Нравится ему, что нет вокруг никого.

— Ну так давайте!

— Что… давать?

— Имя и фамилию этого вашего знакомого, естественно. И телефончик его.

— Н-не могу.

— То есть как?!!

— Да как-то так получилось…

— Что вы мне, милейший, втираете? Вы свою дачку ему под жилье предоставляете и даже не знаете кто таков?

— Не знаю, молодой человек. Как есть говорю — не знаю. Звонил он мне сам…

— И что ж телефончик не определился?

— Нет. Так на экране и пишется, когда он звонит — «номер не определен».

— Черт… А познакомил вас кто?

— Никто, товарищ милиционер. Я по осени, уже совсем поздно — в октябре или в ноябре даже, на дачу приехал. Ну, проверить все ли в хозяйстве в порядке. И забрать кое-что… Уже калитку запираю, а тут он подходит. Говорит: «Дедуль, а вы дачу свою на зиму сдать не хотите? Я бы хорошо вам заплатил». Я удивился. О том, что дачи на лето сдают — знаю, но чтобы такую развалюху безо всяких удобств и на зиму? И человек с виду, вроде, приличный. Одет опрятно, очки на носу… Стою размышляю, а он уже деньги протягивает. И столько! Я как глянул, так и подумал, что на эти деньжищи год, как король жить буду, и еще и на следующий останется. Ну и вот…

— Налоги-то небось с этих денег от родины утаил, а старый?

Соглашается виновато.

— Утаил. Теперь оштрафуете?

— Мы, дед, не налоговая. Спи себе… спокойно. Но в следующий раз кому попало дачку не сдавай, а то грохнут очередного постояльца, опять тебе гемор один будет.

— Как… грохнут?

— А так. Труп твоего жильца хладный, снежком присыпанный нашли. Придется приехать на опознание.

— Господи Боже мой!

Полицейский диктует старику адрес морга, куда доставили тело, назначает день и время, после чего нажимает отбой.

— Правда хрен он его опознает, как и вы. Как его такого опознаешь-то?

— И пальчиков в картотеке нет.

Это уже второй. Зато вздыхают тяжко оба. Синхронно. И с одинаковым выражением. Понять их не сложно. Дело-то — типичный глухарь. Но мне не до их проблем. У меня своих — воз. Как подумаю, как вспомню, то что было между мной и тем человеком… А теперь он лежит в каком-то подмосковном морге. На железном прозекторском столе, с распоротой вскрытием грудью и с изувеченным выстрелом лицом… Накатывает дурнота, зажимаю рот рукой, оглядываюсь в панике. Опытный мент тут же подсовывает мне корзину для мусора…

— Дошло что ли?.. Эх! Да вы успокойтесь, дамочка. Чего уж теперь переживать-то так?..