Глава 3

Реву безостановочно почти неделю. Как подумаю о том мужике, так слезы просто сами собой течь из глаз начинают. И что ж все-таки за сволочная штука жизнь?

Взять себя в руки удается только через несколько дней. И то вынужденно. Из-за границы на Новогодние каникулы приезжают все мои мальчишки. Естественно, навещают и отца, но саму Новогоднюю ночь проводят со мной и с Шариком-Бобиком. Спасибо им огромное. Они отвлекают меня от черных дум просто своим присутствием. Что еще матери для счастья надо? Только видеть своих детей здоровыми, успешными и веселыми.

О том, что произошло между мной и отцом дружно не говорим. Все, что можно было по этому поводу сказать, ими уже сказано. По телефону. Предполагаю, что в равной степени и ему, и мне. Но все они уже не дети, а потому никто не сотрясает воздух полными обиды возгласами вроде такого: «И зачем вы вообще женились, если теперь развелись?». Уже понимают — в жизни может произойти что угодно.

Так что выслушиваю всего один и то случайный комментарий:

— А в Сокольниках у отца в этом году елка искусственная…

Говорит это Митька, при этом задумчиво трогая пальцами веточку на той елочке, что стоит у меня. Петька громко кашляет. Митька бросает на него быстрый взгляд и отходит в сторону, нюхая собственные пальцы, которые теперь наверняка пахнут хвоей и смолой. Значит, не затрагивать тему развода договорились заранее. Деликатные они у меня…

Интересно, кто в этом году в гостях у моего бывшего мужа и его новой жены? Если те же, кто бывали и в мою пору, наши общие друзья, то наверняка скоро позвонят и что-нибудь скажут по этому поводу. Если нет… Наверно, нет. Мне почему-то кажется, что никого из тех, кто знал нас с Игорем много лет как семью, его новая супруга приглашать просто не захочет… Хотя…

В любом случае никто мне не звонит и ничего не рассказывает. Какой из этого следует вывод? Да никакого! Кроме того, что хватит жить прошлым. В этом нагрянувшая второго числа ко мне в гости Любка совершенно права.

— По телику тут недавно показывали «О чем говорят мужчины?». Мой смотрел, ну и я… Ты видела? — отрицательно качаю головой. — Посмотри. Смешной фильм, добрый. Но не это меня совершенно поразило. Там такие вставочки документальные — разные известные люди какие-то свои мысли на камеру высказывают. И вот Макаревич. Говорит: осознал, что самое страшное с приближением старости с ним произошло. Говорит: я лишился будущего. В молодости, мол, все было неясно, все было впереди. Непонятно, как карьера сложится, как жизнь пойдет, ну все такое. А теперь, говорит, я точно все знаю: чем заниматься буду, с кем жить, где проводить отпуск. Нет будущего. Будущее стало настоящим.

— И что?

— С тех пор все думаю об этих его словах. Умный он человек, но все-таки дурак.

Смеюсь.

— Пока ты жив, будущее у тебя есть всегда. А если верить индусам, так и после. Произойти-то с любым из нас может все что угодно. В любой момент. И это «что-то» способно так изменить твою жизнь, что и себя-то не узнаешь, не то что свое будущее. Да что я тебе рассказываю-то? Сама, на собственной шкуре все испытала…

— Это точно. Теперь будущее у меня снова есть. Причем более чем туманное.

— Давай за это и выпьем…

Вот интересно, в свете только что состоявшегося глубоко философского разговора, можно ли считать будущим то, что я точно знаю — завтра мы обе встанем с больной головой? Или это, согласно теории Макаревича, уже настоящее? Объективная реальность, данная нам в ощущениях…

* * *

В первый рабочий день после праздников волнуюсь ужасно. Предстоит ведь знакомство с моим потенциальным шефом. Сначала должна подъехать к нему на работу. Уже потом, если произведу хорошее впечатление на него, он повезет знакомиться с сыном и женой. Что ж, все правильно.

Ух ты! Контора-то солидная. Стекло-бетон. Мрамор на полу, цветы в кадках, лифты с зеркалами… Мне нужно подняться на пятый этаж. Здесь в коридоре уже не мрамор, а паркет, покрытый посередке классическим красным ковром с зеленой каймой. Очень консервативно. Рядом с дверью того кабинета, в который мне и надо, висит табличка: «Приемная». А дальше что-то трудно воспринимаемое. В целом получается, что иду я в приемную Директора Директората какой-то там Дирекции. Как все-таки велик и могуч русский язык! И все ведь логично! Если есть Дирекция, то у нее, наверно, должен быть Директорат, а в нем, соответственно, Директор…

Захожу. Хозяин, и правда, консерватор. Здесь тоже паркет, тяжелая деревянная мебель и фикус на окне. Секретарше, которая встречает меня коротким кивком, лет приблизительно столько же, сколько мне. Не молоденькая «курица» с силиконовыми губами и пустотой в глазах. Хороший знак. За меня ведь хоть и замолвили словечко, но все равно на одном этом далеко не уедешь. Я бы, например, сорок раз подумала, отмерила, взвесила, прежде чем доверить своего ребенка чужому человеку…

На этот раз я не опоздала, но могла бы смело. Хозяин кабинета занят — затянулось совещание. Сажусь в предложенное секретаршей кресло и готовлюсь к долгому ожиданию. Приглушенный гул, который раздается за дверями, доказывает, что там все проходит бурно. Только через сорок минут из кабинета начинают валить распаренные, как после бани, мужики. Судя по их лицам, головомойку им шеф устроил изрядную. Страшен во гневе? Стоит намотать на ус. Я ведь, если все сложится, тоже стану его наемным работником…

Наконец, меня приглашают. Вхожу. Странно, но хозяина не наблюдается. Кабинет пуст. Только в задней стене распахнутая дверь, за которой слышу какое-то шевеление. Стою жду. А что остается? Пока жду оглядываюсь. На стене за рабочим столом президент в рамке. На столе — российский флажок на подставке. Все как положено.

Правда флажка этого почти не видно за горами бумаг и папок, которыми завален стол. Нелегка, как видно, бизнесменская жизнь Директора Директората. А вот и он. Выглядывает из той самой открытой двери.

— Здравствуйте.

— Здрасте. Садитесь. Я сейчас…

Появляется через пять минут. Почти падает в свое директорское кресло и крутит головой в тугом воротнике рубашки. Словно проверяет, не отвинтилась ли, крепко ли держится.

— Уф! Укатали сивку крутые горки.

Улыбаюсь. Смотрит изучающе. Что ж имеет право. Смотрю в ответ.

— За вас просил человек, которому я отказать не могу. В силу служебного положения…

— Но это еще не повод доверять ребенка, кому попало.

Сначала хмурится. Потом улыбается. Улыбка очень идет ему, сразу превращая замкнутое, даже суровое и в общем-то некрасивое лицо в замечательно добрую и забавную физиономию. Когда-то вычитала, что только когда человек улыбается, ты видишь его истинное лицо. И это его лицо мне нравится. Уже немало.

— Видите ли… Ванька классный парень, но… с ним трудно.

— Если с ребенком легко — его надо вести к доктору, у него какие-то проблемы. Особенно, если речь о мальчике, который просто обязан быть шалопаем и неслухом. На то он и мальчишка. Главное, чтобы мы нашли с Ваней общий язык, тогда все будет хорошо.

— Вы когда-нибудь работали с детьми?

— Нет. Никогда. Но я вырастила своих. Это хороший опыт, поверьте.

— Сколько им сейчас?

— 21.

— Это старшему? Или?..

— Всем.

Смеюсь, глядя на его недоумевающее лицо. А потом лезу в сумочку и вынимаю бумажник. В нем у меня фото моих мальчишек. И маленьких, и уже повзрослевших.

— Это Петька, это Митька, а это Витька.

— Вот это да!

— А вот такие они сейчас.

— Живут с вами?

— Нет. Учатся за границей. В Гарварде. Из-за них и работу пришлось оставить. Такие шустрые были, что иначе никак не получалось.

— Понятно. Мне сказали у вас какое-то высшее образование есть?

— Да. ИнЯз.

— Ух ты! Какие языки?

— Английский, французский, китайский. И немецкий. Последний намного слабее, факультативно учила. Но для того, чтобы дать азы шестилетнему мальчику хватит.

— Круто.

Сглатываю. Словечко это… Сразу напомнило мне того мужика с дачи… С которым… Ну, который в моей бане парился, и чье тело я нашла потом в снегу… Тут же начинает мутить. Зажмуриваюсь и глубоко дышу через нос, стараясь взять себя в руки. К счастью это мне удается. Не хватало еще в кабинете у потенциального работодателя устроить то, что тогда в полиции…

— Только у меня есть проблема.

Вопросительно задирает брови.

— Дело в том, что у меня собака… И мне совершенно не с кем его оставить. Он уличный пес, не домашний. Может быть, он мог бы пожить где-то у вас на территории?.. Я понимаю, конечно, что это наглость, но…

— Черт. Он какой этот ваш пес? Маленький?

Отвожу глаза. Отвечаю уныло:

— Здоровый, как конь. Но добрый. Я его на дачах летом подобрала. Он там с детьми очень хорошо играл.

— Значит добрый…

Киваю и смотрю преданно. Думает.

— Ладно. Все равно хотел кого-нибудь заводить. Чтобы малому было с кем возиться. Жил у нас пес, но в прошлом году под машину, дуралей, попал. Ваньке не сказали. Наврали, что сбежал. Будка от него осталась. Пусть этот ваш… конь там и живет. Авось поместится. Но если только что-то выкинет, пристрелю на месте. И вас вместе с ним.

Киваю так отчаянно, что мужик снова начинает смеяться.

— Ладно. В субботу приезжайте, знакомиться уже все вместе с вами будем.

Пишет на бумажке адрес, пододвигает мне. Берет другую опять готовится писать.

— Вы пешком или на машине?

— На машине.

Кивает, словно уверяясь в своих предположениях.

— Номер говорите и марку, чтобы я охранникам на въезде в поселок передал.

Диктую. Вижу, что рука замирает. Надо было все-таки эту чертову машину продать. Няньки на таких не ездят.

— Мне было сказано, с вами муж недавно развелся. Судя по тому, какая у вас машина, человек он, прямо скажем, не бедный. Зачем вам вообще работать-то?

— Затем, что жить не на что.

— Совсем с носом оставил?

Киваю.

— Орел.

Качает головой. Не могу понять — то ли уважительно, то ли с неодобрением. Молчу. Смотрит изучающе, потом отводит глаза.

— Простите. Вы правы. Не мое это дело. Тогда что же? Жду в субботу. И этого вашего… коня привозите. Посмотрю хоть на него… Как его зовут-то кстати?

— Шарик-Бобик.

Смотрит недоверчиво, потом снова смеется.

— Аристократ что ли?

— Дворянин. Самых что ни на есть отборных дворовых кровей.

Уже хохочет.

— Спасибо. Развлекли хоть. А то день так дерьмово начался…

Встает, обходит стол, чтобы на прощание пожать мне руку. Может и ничего? Может и вполне хорошо мне в его доме работать будет?..

* * *

В субботу сажаю своего потомственного дворянина в машину и везу. Дом у Директора Директората какой-то там Дирекции Симонова Евгения Васильевича, понятно, не на Егорьевском шоссе. Новая Рига. Все как положено. Высоченный забор вокруг всего поселка, охрана на воротах, камеры по периметру, ухоженная территория, уставленная молоденькими туйками и фонарями уличного освещения. Дома — не типовые коробки, а каждый с настроением, с изюминкой. И правда далеко не бедные люди живут. Прямо скажем, не средний класс.

Дом Евгения Васильевича ничем не уступает соседним — просторный, светлый. Много дерева и натурального камня в отделке, настоящая глиняная черепица на крыше. Молдаванин (Слава, как узнаю позднее) открывает мне ворота, и я загоняю машину на территорию. В первый и в последний раз на это место. Слава, смущенный известным каждому брендом того, на чем я приехала, запускает меня на хозяйскую стоянку. Для машин прислуги здесь отведена другая. И въезд туда через другие ворота.

Выхожу. Оставляю Шарика-Бобика пока что в машине. Он смотрит на меня перепугано, прижав нос к стеклу — уже задышал большой кружок так, что стекло запотело. Появляется хозяин дома. Тоже смотрит на моего пса.

— И правда конь.

— Выпускать?

Вздыхает:

— Выпускайте.

Шарик-Бобик поначалу выходить совершенно не хочет. Сидит, робко крутит хвостиком, так что тот стучит по рычагу переключения скоростей. Наконец его удается убедить в том, что ему здесь ничего не угрожает. Выходит, перепугано озираясь, но потом все-таки идет знакомиться со всеми присутствующими. Вежливо обнюхивает ботинки Евгения Васильевича, руки Славы и беспардонно сует нос под подол юбки Маше, которая тут же ойкает и со смехом отступает, оправляя задравшуюся материю. Я немного расслабляюсь — ведет Шарик-Бобик себя хорошо. Умнейшее животное, что значит дворянская наследственность!

Пользуясь моментом, рассматриваю Славу и Машу. Молодая пара. Ему около тридцати. Она чуть моложе. Он — невысокий, лысеющий, с живыми веселыми глазами и руками явно длиннее, чем положено человеку его роста. Она — яркая южная красотка, на личике — убойная самоуверенность в собственной неотразимости и два класса церковно-приходской… Не люблю таких. А она, наверняка, не любит таких, как я. Вон как посматривает…

Поднимаю голову, чтобы рассмотреть дом и в окошке первого этажа вижу детскую мордаху. Вид у мальчишки в точности такой, как у моего пса пять минут назад — смотрит перепугано, прижавшись носом к стеклу так, что запотел изрядный кружок. Видит, что я его заметила и тут же исчезает в глубинах дома. Вскоре и мы идем туда, поручив Шарика-Бобика заботам Славы. Здесь, в просторной гостиной меня наконец-то и знакомят с Иваном Симоновым.

Мальчик мне нравится. Худенький, большеглазый. Волосы почти белые, аж серебрятся как лунная дорожка на воде, и ясно, что не потемнеют — так и будет блондином на зависть девчонкам. Второй ребенок Евгения Васильевича таким не получится. Его новая жена темноволоса и кареглаза. Совсем не так молода, как мне показалось с первого взгляда — лет 30-ти с небольшим. Животик уже заметен. Да она его и не скрывает. Это раньше, во времена моей молодости женщины свой живот до последнего скрывать пытались. Как-то было неловко его демонстрировать. Теперь свою беременность носят как флаг. Гордятся ею. И думаю это совершенно правильно.

Ване меня представляют как Надежду Николаевну и на «вы», но я тут же предлагаю на выбор другой вариант — тетя Надя и на «ты». Он немного посмущавшись выбирает последнее. Прошу разрешения поговорить с мальчиком наедине, обставив это просьбой к нему самому, чтобы он показал мне свою комнату. Комнат оказывается даже несколько. Анфиладой расположены спальня, большое помещение для игр и еще одна светлая и просторная комната с односпальной взрослой кроватью. По всей видимости как раз для няни. То есть для меня.

Болтаем, рассказываю ему о своих сыновьях, которые теперь выросли и уехали от меня. Спрашивает:

— Вы… Ты без них скучаешь?

— Очень.

— А от меня мама уехала, и я тоже без нее очень скучаю.

Неужели от ребенка скрыли, что его мать умерла? Это обязательно нужно уточнить, а то как бы не сказануть чего лишнего… Но тут он поднимает на меня глаза и тихонько поясняет:

— Умерла она…

В глаза ему в этот момент смотреть не могу. Больно…

Осматриваю его комнату. Компьютер на столе. Как теперь без него? Рядом лежат наушники — музыку слушает? Или играет в игры онлайн? Медведь в кровати. Не новый. Значит любимый.

— Как зовут?

— Михалыч Ваныч.

Хвалю:

— Очень медвежье имя.

— Думаете?

— Мы на «ты», помнишь?

Кивает, улыбается.

— А как зовут ту собаку, с которой… ты приехала.

«Ты» все-таки пока что дается ему с трудом.

— Шарик-Бобик.

Смеется. И сразу становится очень похож на отца.

— Не смейся, а то он стеснительный и обидится. У него и так жизнь не задалась. Кто-то бросил его.

— А ты подобрала?

— А я подобрала. Но до этого его прикармливал другой человек. Мы друг о друге не знали. Он назвал его Шариком, я — Бобиком. Так и получился Шарик-Бобик.

— Он тоже будет здесь жить?

— Твой папа сказал, что все будет зависеть от тебя. Если мы с тобой понравимся друг другу, и я останусь в вашем доме, то и Шарик-Бобик останется. Если, конечно, сильно шкодить не будет.

По лицу мальчишки вижу, что он все уже для себя решил. Дворовый пес стал моим пропуском в этот дом…

* * *

Постепенно наша жизнь налаживается. Днем огромный особняк пуст, и мы с Ванькой предоставлены сами себе. И Евгений Васильевич, и его беременная супруга Арина уезжают на работу. Он — руководить своим Директоратом. Она — командовать своим бизнесом, который создала и взрастила сама, еще до того, как вышла замуж. Молодец. Не то что я, клуша. Правильно тогда тот мужик сказал…

На обед никто из них, понятно, не приезжает. Да и ужинают они дома редко, предпочитая рестораны. До меня еду Ваньке готовила Маша. Ванька ел плохо. Думала, что мальчишка вообще плохо ест — дело-то обычное, а оказалось ему не нравится Машина стряпня, а сказать об этом он стесняется.

— Ну так это решается замечательно просто! Мы с тобой приготовим себе еду сами.

— Я не умею.

— Зато я умею. Я приготовлю, а ты мне поможешь.

— Это не мужское дело.

— Глупости. Мужчина потому и мужчина, что должен уметь все делать сам. В том числе и себя накормить. Да и вообще, ты знаешь, что самые лучшие, самые знаменитые повара в мире — это мужчины? То-то! С чего начнем? Чего бы ты хотел съесть сегодня? Только не говори — слона! У нас его нет, да и готовить его нам с тобой негде.

Хохочет, а потом задумывается.

— Хочу-у-у… Хочу суп с такими маленькими штучками из мяса.

— С фрикадельками.

— Да! И еще тефтели с макаронами. И котлетки с пюре из картошки. И куриную ножку с рисом. И…

Теперь смеюсь уже я.

— И ты все это съешь за один раз?!!

Опять смущается. Уже знаю, что он вообще очень легко смущается.

— Нет. Но суп с фрикадельками точно.

— А давай мы с тобой составим меню. Сядем, напишем, ты украсишь его рисунками. Мы его повесим в кухне и будем каждый день готовить строго по графику. То, что в меню будет написано.

Загорается тут же. Глазенки так и сияют.

— Давай!

Погода за окном противная. Даже Шарик-Бобик сидит в своей новой конуре и носа не кажет. Самое время заниматься тем, что мы задумали. Тем более, что Иван немного простыл и хлюпает носом. Расчерчиваю табличку для меню. Писать в нее названия блюд Иван будет сам. По-русски, а повторять по-английски и по-французски. Отец мальчика выбрал для изучения именно эти языки. Через час меню составлено. Все как положено — первое, второе и десерт.

Иван берется за оформление нашего меню. Я тем временем набрасываю список необходимых продуктов. Иду, чтобы передать его Маше. Тут возникает неожиданная проблема. Маша усмехаясь и привычно упирая кулаки в бока сообщает, что не собирается выполнять указания «другой прислуги». Не очень понимаю, что с этим делать. Ведь в таком положении оказываюсь в первый раз. В ту пору, когда у меня самой была приходящая домработница, которая мыла полы и вытирала пыль в нашем большом доме, за такое поведение уволила бы ее без разговоров и все, а теперь-то и я могу быть уволена в любой момент…

Как быть? Ехать самой? Но у меня нет денег для такой масштабной закупки. Да и Ваньку таскать за собой по магазинам преступно. Позвонить Евгению Васильевичу? Как-то неловко выносить наши внутренние с Машей проблемы на его суд. Да и вообще любой российский интеллигент с молоком матери впитывает отвращение к стукачеству…

— Ну что встала столбом? Только дом выстуживается.

Даже вздрагиваю, за этими своими размышлениями забыв, что все еще стою на пороге домика у ворот. А вот такое прощать уже нельзя.

— Разве мы с вами, Маша, уже перешли на «ты»? Что-то не припомню такого.

— А мне на этого особого разрешения не надо. Тоже мне барыня…

— Не барыня. Но впредь прошу не забывать говорить мне «вы» и обращаться по имени отчеству. Надежда Николаевна, если вы запамятовали.

— Да пошла ты!..

Дверь захлопывается прямо у меня перед носом. Ну здорово! Пока иду назад в большой дом, до меня наконец-то доходит, из-за чего такая острая реакция на мою вполне невинную просьбу — все равно ведь именно Маша и Слава занимаются тем, что закупают в дом продукты. Я, предложив Ваньке самим готовить себе еду, влезла на исконную Машину территорию. Покусилась на ее кусок пирога. За готовку ей ведь, наверно, доплачивают отдельно… Вот черт!

Возвращаюсь к Ваньке. Пока я ходила к Маше, он успел разрисовать составленное нами меню. Теперь по нему ездят танки, летают самолеты и пестрят взрывы. Не совсем кулинарная тема, но разве это главное?

Торжественно относим меню на кухню, прикрепляем магнитиком к холодильнику и все-таки несмотря ни на что принимаемся готовить наш первый совместный обед. Благо в холодильнике и в подсобке необходимые продукты нашлись. Пока размораживается фарш, чищу картошку. А чтобы Ванька не заскучал рассказываю ему сказку. Придумываю их сама. Начала еще тогда, когда мои мальчишки были маленькими. Им нравилось ужасно. В первую очередь потому, что можно было самим влиять на развитие сюжета. Они мне заказывали про кого хотят сказку, что в ней должно произойти, и чем дело кончится. Другое дело, что я, естественно, хулиганила и все время вводила новых персонажей, которые до крайности затрудняли и усложняли сюжет…

Вот и сейчас, сижу и рассказываю Ваньке историю про пса Шарика-Бобика. Про то, как во время прогулки он познакомился с настоящим, всамделишным Дедом Морозом, который, ясное дело, прекрасно говорил на собачьем языке. В качестве «собачьего» (да простят меня полтора миллиарда китайцев) использую язык Поднебесной. Почему нет? Так, в игре и кое-что из этого языка мальчишка запомнит. Отец Ваньки зря отказался от того, чтобы его сын учил этот язык. За ним — будущее.

Фрикадельки Ванька делает сам. Своими маленькими ладошками катает мясные шарики и аккуратно складывает их на деревянную досочку. Когда картошка с морковкой сварились, запускаем в суп наши фрикадельки.

— Теперь следи за ними. Как всплывут, значит готовы.

— И мы их будем есть?

— Еще как!

— Круто.

Опять это словечко. Произнесенной с той же, знакомой мне интонацией. И опять от него мутит. Остро, сразу. Делаю глубокий вздох. Вроде становится легче. Черт! Какая-то натуральная фобия у меня на это словцо выработалась!

— Вань, а откуда у тебя это слово — круто?

— Папа так говорит.

Ну естественно. Само собой. Что-то я…

В дверях кухни возникает Маша, некоторое время молча с нехорошей усмешкой на лице следит за нашими с Ванькой действиями, а потом также молча удаляется.

Приготовленный нашими совместными усилиями суп съедается подчистую. Ванька трижды просит добавки и отваливается от стола с таким видом, как Шарик-Бобик от своей миски после того, как где-то пропадал целый день. Кстати, с Ванькой мой пес подружился самым наилучшим образом. Встретившись вылизывает ему всю физиономию, благо тянуться высоко не надо. Иван строгим голосом кричит Шарику-Бобику: «Фу!», тот, естественно, на его команды не реагирует. В итоге оба счастливы совершеннейшим образом.

При помощи Славы мы изготовили Шарику-Бобику шлейку с длинными постромками. Теперь нашего пса можно впрягать в санки. Развлечение оказывается изумительным. В первую очередь для меня. Бегаю с поводком Шарика-Бобика в руках следом за ним и привязанными к нему санками с Ванькой до полного изумления. В студенческие годы столько не бегала, сколько сейчас. В итоге несмотря на мой старушечий статус и подступивший вплотную климакс чувствую себя замечательно.

Вечером вернувшийся с работы Евгений Васильевич, сняв пальто и ботинки, прямым ходом идет на кухню и останавливается перед меню, которое составили мы с Ванькой. Забавно… Откуда он?.. Хотя, что это я! Наверняка Маша нажаловалась. Ей, как видно, стучать привычнее, чем мне. Ну точно! Вот и она! Вбегает в кухню как-то картинно заламывая руки и почему-то приседая. И голос из хамовато-самоуверенного неожиданно превращается в угодливо-заискивающий.

— Ну вот! Что я вам говорила, Евгений Васильевич, миленький! Отравит ребенка, а я отвечать буду. У меня-то диплом, а у нее?..

Ванька, который в этот момент пьет молоко и уплетает испеченный нами яблочный пирог смотрит на происходящее широко раскрыв глаза. Даже жевать перестает. Наконец его отец, внимательно прочитав меню поворачивается в нашу сторону. Жду его реакции с невольным трепетом. Видела же, в каком виде из его кабинета после совещания выходили подчиненные. А тут ведь — чистой воды самоуправство.

— Ты что это ешь?

Ванька, у которого рот набит пирогом, в ответ только тычет в отца зажатым в руке куском. Тот меряет откушенный с одной стороны примятый квадратик недоверчивым взглядом и обращается уже ко мне:

— А еще есть?

Киваю. И так же молча отрезаю от пирога, укрытого чистым льняным полотенчиком, добрый ломоть и ему. Осматривает его придирчиво. Потом откусывает, стараясь не обсыпаться сахарной пудрой, сначала жует медленно, потом челюсти его принимаются двигаться быстрее. Заговаривает только после того, как доедает и облизывает испачканные пальцы.

— А супа этого… — оборачивается к холодильнику с висящим на нем меню и тычет в него пальцем. — Вот! С фрикадельками — тоже дайте попробовать.

Я только развожу руками, а Ванька одним мучительным глотком проглотив то, что было у него во рту, виновато сообщает:

— Я все съел, пап.

— Все-е-е?.. — с улыбкой переспрашивает Евгений Васильевич, и у меня становится легче на сердце — казнить сразу не будет, сначала все-таки будет судить.

Точно. Идет к выходу с кухни, но на пороге приостанавливается и просит меня и Машу пройти за ним в кабинет. Сам садится за стол. Мы с Машей останавливаемся напротив. Чувствую себя до крайности неловко. Давненько мне не приходилось стоять вот так — навытяжку перед сидящим мужчиной. Наверно, только в молодости, когда экзамены в институте сдавала, и потом, когда на работу устраивалась… Ну да. Теперь-то я тоже на работе. Только все равно очень странно. Никогда не задумывалась о том, что правила хорошего тона действуют очень выборочно. Женщина, становясь прислугой, перестает быть женщиной даже в глазах воспитанного человека. Как следствие — мужчина сидит, а две женщины стоят…

Маша начинает говорить еще от порога:

— Я как увидела, так сразу вам позвонила, Евгений Васильевич. Смотрю, ребенка заставляет всю кухонную работу делать. Он у нее фрикадельки крутил. А в сыром мясе-то какой только заразы не бывает.

— Мы после хорошо вымыли руки.

— Конечно, теперь-то когда все вскрылось оправдываться будет!

— Я не оправдываюсь, я только хочу сказать…

— Стоп! — произносит Евгений Васильевич таким тоном, что мы обе тут же замолкаем.

Тьфу ты! Втравила меня в какую-то совершенно отвратную склоку.

— Я хотел бы понять — это правда, что вы с Ваней готовили обед, причем мальчик сам делал фрикадельки?

Пожимаю плечами.

— Правда. И не только фрикадельки. Еще помогал мне месить тесто для пирога, который он сейчас ест, и молол в кофемолке сахарную пудру. Руки мы мыли регулярно. Кроме того, за это время выучили как называются использованные нами продукты и приготовленные из них блюда по-английски и по-французски. И даже записали эти названия.

Достаю из кармана фартука, который все еще на мне, свернутые бумажки — на них Ванькина писанина. Евгений Васильевич быстро проходится по ним взглядом и откладывает листочки в сторону.

— Что ж… Это хорошо. Это просто замечательно. Но я все же попросил бы вас, Надежда Николаевна, чтобы мальчик не проводил на кухне все свободное время.

— Это просто сегодня такой день. Во-первых, ему в новинку и все интересно. Во-вторых, он немного простужен, а погода — скверная. Чем у компьютера сидеть, так уж лучше на кухне…

— Я как раз и плачу вам за то, чтобы мальчик у компьютера сидел как можно меньше.

— Мне кажется, сегодня я с этой задачей справилась целиком и полностью.

Откидывается на спинку кресла. Хмурится. Что решит?

— Ребенок может обжечься или порезаться. Кухня для него не место, — это Маша.

Как любая стерва момент для того, чтобы подлить масла в огонь, выбирает идеально. Я молчу. Любые мои слова будут выглядеть как оправдание. А оправдывающийся человек уже заранее подтверждает, что в чем-то он все-таки виноват. Евгений Васильевич в задумчивости переводит взгляд с меня на Машу и обратно. Хмыкает и крутит головой.

— Хорошо. Я решил. В субботу буду обедать дома. Вы как, Надежда Николаевна, беретесь накормить своего работодателя?

Улыбаюсь.

— Только если мне будет помогать Ваня. Я ведь все это затеяла только для того, чтобы приготовить то, что ему хотелось съесть. Совершенно не хочу отбирать у Маши ее хлеб, что, по-моему, волнует ее слишком сильно, но Ване то, что готовит она, ну… наверно просто надоело…

Маша начинает что-то голосить — в том смысле, что ее готовка — это лучшая готовка в мире. Впрочем, Евгений Васильевич довольно быстро обрывает ее.

— Решено — в субботу вы, Надежда Николаевна, вместе с Ваней будете меня кулинарно улещать, обхаживать и баловать. Черт! А это отличная идея! Арина как раз уедет по делам… Все! Решено и подписано. А вы, Маша, успокойтесь, пожалуйста. Спасибо за проявленную… — шевелит пальцами, подбирая подходящее слово, — бдительность, но мне в доме интриги и пустые конфликты совершенно ни к чему. Это понятно?

— Понятно.

— Есть проблема.

Евгений Васильевич переводит сразу посмурневший взгляд на меня.

— Продукты, которые потребуются для реализации нашего с Ваней меню. Их кому-то надо будет купить.

— Так я и Славко все и купим, — тут же вскидывается Маша.

Евгений Васильевич делает приглашающий жест, указывая мне в сторону Маши, я в ответ только усмехаюсь. И смех и грех… Что у нас, кстати, намечено на субботу? Кажется на первое борщ… Его-то тогда лучше бы в пятницу приготовить…