Глава 12

Суд проходит без эксцессов. Похоже, о том, что участие в этом деле Дмитрия Шарыгина нужно замолчать любой ценой, знают все. И прокурор, который ставит свои вопросы так, чтобы никто не проговорился даже случайно. И немногочисленные свидетели. И подсудимые. И сам судья. Наши спецслужбы в кои-то веки сработали просто идеально. Все подготовили, все учли…

Приговор, который я стоя выслушиваю в конце этого длительного по времени и муторного действия, приводит меня в изумление. Действительно, то, что попросила я, — звонок от Саши, — был такой мелочью по сравнению с тем, что выторговали себе остальные. Муж мой бывший проходит по делу только как свидетель. Светлана Вербицкая, его супруга, получает условный срок — ввиду того, что действовала, не до конца отвечая за свои поступки, под влиянием послеродовой депрессии. Да-с! Не у одной меня, стало быть! И точно очень широко распространенный синдром, не врали мне медики! В отношении Антона Нечипоренко — исполнителя — удается доказать только эпизод с похищением. Потому что найденная в его квартире снайперская винтовка, о которой мне рассказала Любка, из материалов следствия куда-то просто испарилась. Никто о ней и не упоминает, а стало быть, попытка убийства, которая закончилась ранением невинного человека, в деле вообще отсутствует. За похищение же — исключительно с целью предоставить возможность заказчику поговорить с потерпевшей с глазу на глаз, и все! — Антон получает срок настолько смешной, что даже плакать хочется.

Что ж, наша удивительная Фемида, выставленная над входом в здание российского Верховного суда с незавязанными глазами и без меча в руках, которым по идее она как раз и должна защищать граждан от несправедливости и карать преступников, в очередной раз демонстрирует свои неоспоримые «достоинства». Незакрытыми повязкой глазами зорко следит за тем, чтобы не упустить свою выгоду, весы пригодились для того, чтобы взвешивать полученные взятки и подношения, щит же, который у нашей Фемиды заменил меч, судейским очень удобен для того, чтобы защититься самим. «Как стра-ашно жи-и-ить!»

Кстати, когда звоню Митьке, чтобы вложить ему ума за наркотики, он принимается со страстью уверять меня, что понятия не имеет, откуда они взялись.

— Я, мам, не стану утверждать, что без греха. Покуриваю иногда в хорошей компании, когда угощают, но чтобы хранить их в кампусе?.. Это какая-то ерунда.

Врет? Может и так, но уж очень эти самые подброшенные наркотики вовремя нашлись, и вообще вся ситуация совершенно в стиле работы наших правоохранительных органов.

Сева возмущен результатами суда и даже собирается подавать какие-то апелляции. Но после моего краткого рассказа о том, в чем истинная причина этого «шоу», тут же схлопывается и замолкает. Не дурак переть с детским водяным пистолетиком на танки.

Наши с ним отношения зашли в какой-то странный тупик. Он по-прежнему усердно ухаживает за мной, но не делает никаких шагов для того, чтобы перевести эти самые ухаживания, скажем так, в партер. Это как у борцов: сначала обнимаются стоя, а потом укладываются, и продолжают тискать друг друга уже лежа. Называется это — перевести борьбу в партер. Так вот у нас с Севой до партера дело никак не дойдет. Любка предполагает, что Сева импотент. Я только смеюсь. Как-то не похоже. Такой… Ну не мачо, конечно, но настоящий мужик… И в штанах у него все так… фактурно.

Странность положения разрешается случайно. Как-то приезжаю к Севе намного раньше запланированного времени. Получилось, что я неожиданно проскочила из своего подмосковного городишки в Севин «тихий центр» удивительно быстро. Сначала с Данькой просто сидим в машине. Можно было бы погулять, но я не взяла с собой коляску. Как-то совершенно не рассчитывала где-то зависать. Есть только переноска. А в ней его долго не потаскаешь. Уже увесистый.

Так что сидим. А потом я решаю все-таки зайти в Севин офис. Вдруг мой адвокат уже освободился, и мы сможем переговорить с ним раньше? Беру Даньку в его чудо-переноске. Идем. В приемной, что удивительно, никого нет. Может Севин помощник Сережа в кабинет задумчивости, извиняюсь, отбежал? Дверь в кабинет самого Севы приоткрыта. Заглянуть? Колеблюсь какое-то время, а потом все-таки заглядываю… На свою голову. Потому как попадаю в дико неловкую ситуацию. Выясняется, что Сережа не по нужде отлучился, а присутствует как раз там, в Севином кабинете. Зато, как и положено во время пребывания в туалете, со спущенными штанами…

Короче говоря, выясняется, что Сева не импотент, а голубой. Когда любовники прекращают суетиться, а я смеяться, внезапно начинаем пить чай. Сева и Сережа сидят рядом, как голубки. И по-моему под столом нервно пожимают друг другу руки с целью оказания моральной поддержки.

— Ты одно мне скажи, Сев, зачем меня столько времени за нос водил?

Сева смущенно улыбается.

— Извини, Надь.

Передразниваю:

— «Извини»!

— Надь, но мы ведь все равно — друзья?

Вздыхаю.

— Друзья. Раз теперь уже окончательно ясно, что спать со мной ты точно не будешь.

— Ты, Надь, пупсик.

— Пупсик у тебя, вон, рядом сидит. А я так — ерунда на постном масле.

— Ну не сердись. Так уж вышло… Я ведь так всю жизнь прячусь. Нахожу себе женщину, про которую точно знаю: не я мужчина ее мечты. И начинаю ухаживать за ней. Я ей — поддержка в сложный момент, она мне — «ширма». Я человек несовременный, мне орать на весь свет, что я нетрадиционной ориентации, как-то не хочется.

— Поня-ятно. Значит, по мне сразу было видно, что мужчина мечты у меня уже имеется.

Кивает и улыбается неловко.

— А ты хитрец, Сева. Теперь ведь все твои знакомые еще и решат, что мой ребенок от тебя.

Опять кивает, и улыбается еще шире. А в глазах хитрые всполохи.

— Сволочь ты, Сева.

— Прости. И не предполагал даже, что у тебя с тем человеком… все так непросто получится.

— Да ладно, чего уж теперь.

Мрачнею и отвожу глаза. Да, все получилось удачно для всех без исключения. Кроме меня, идиотки непутевой. Хотя, говорить так — грешно. У меня теперь денег — хоть попой ешь. У меня чудный малыш. Я жива и здорова. И у меня куча отличных друзей. Самых разнообразных по цветовой гамме своих наклонностей… Я улыбаюсь, и заботливый Сергей, воспользовавшись моментом, тут же подливает мне чаю и подкладывает на блюдечко новое пирожное.

* * *

Время идет. История с моим похищением и история моей странной любви к Александру Сергеевичу Тургеневу уходит все дальше в прошлое, подергиваясь зеленоватым налетом. То ли как благородная бронза патиной. То ли как цветущая вода в болоте тиной… Саша не появляется и не звонит. Он просто исчез, как будто его никогда и не было. Не понимаю почему так. Не нахожу этому никакого объяснения. Поговорить бы с ним, понять… Но как? Может записаться к нему на прием? По личным вопросам. Интересно, в нашей стране рядовой гражданин может записаться на прием к одному из руководителей страны? Или это только у всесоюзного старосты Михаила Калинина были утвержденные раз и навсегда приемные часы для ходоков?

Написать? Москва, Кремль, на деревню дедушке… Нечто подобное, собственно, я уже совершила. Отправила заказным письмом чек на ту сумму, которую Саша потратил на мое лечение и одноместную палату в той больнице, куда меня доставили вертолетом из заброшенного пионерского лагеря. После того, как я родила своего Даньку. Но письмо то просто вернулось обратно. Без комментариев…

Все-таки наконец-то продаю свою машину и покупаю большой джип. Чтобы ездить на дачу и зимой. Даньке свежий воздух нужен, а мне тишина и покой полного безлюдья. Любка опять-таки ругает меня ругательски. Беспокоит ее то, что на дачах зимой никого, окромя меня, идиотки — мало ли кому что в голову придет?

— Да и вообще сидишь там как монашка в дальнем скиту. Никуда не выбираешься. Мне Сенцов принес два приглашения на какой-то гламурный и модный до чертиков прием в Торгово-промышленной палате. На ноябрьские.

— Ноябрьские же отменили…

— Балда! Это 7 ноября — красный день календаря, отменили. Теперь празднуем четвертого.

— А что?

— Да хрен его разберет. Вроде мы полякам по мозгам надавали…

Уточняю:

— Это и празднуем?

— Нет, конечно, — ржет уже в голос. — Единство наше народное отмечаем.

— С кем единство-то?

— Иди на фиг, Надь. Народ наш един сам с собой.

— Это уже онанизм какой-то. Когда сам с собой…

— Дура! Мужика бы тебе с крепким членом подлиннее и потолще… В презервативе желательно…

— На прием я не пойду, Люб.

— Обиделась что ли?

— Нет. Просто не пойду и все.

— Трусло.

— Почему это?

— Потому это. Его боишься встретить?

— И ничего я… ладно. Боюсь. И просто не хочу бередить душу.

— Не боись. Он в поездке. Вернется только завтра. С кем-то там переговоры ведет. То ли нашу нефть подороже продать хочет, то ли ихнюю пшеницу подешевле купить.

— Нет такого слова — ихнюю.

— Как же нет, если все так говорят?

— Люб! И вообще — откуда такие сведения, что он в отъезде? Объявление на Спасских воротах висит?

— Нет. Просто…

Мнется, чем доказывает, что на самом деле не все так просто…

— В общем, вернулась я в ФСО.

— Чегой-то?

— Попросили меня настойчиво очень. Вот и вернулась. Ладно об этом мы с тобой потом… Так пойдешь на прием-то с нами?

— Нет. Мне Даньку не с кем оставить.

— Подбросишь его Арине. Я уже звонила. Она ничего не имеет против.

— Зато я имею…

— Короче говоря, мы заедем за тобой в шесть.

— Люб!!!

Но в трубке уже слышны гудки. А после, сколько я не набираю своей неугомонной подруге, она трубку упорно не берет. Зараза! И ведь главное, что пойти мне на этот прием чертовски хочется. И фантазии-то все одна к одной: я вся из себя волшебная — в платье до полу и со сложной прической на голове, меня видит господин Тургенев и сраженный наповал бросается к моим ногам… Дура! Какая же я все-таки дура…

Звоню Арине. Принимаюсь извиняться за Любку, но она только смеется. Идея моей подруги вывести меня в свет, оказывается, ей тоже по душе. В итоге получается так, что деваться мне некуда. Как только осознаю это, развиваю страшную активность. Нужно купить платье, туфли, сумочку. Сделать прическу… Как давно я не занималась такого рода приготовлениями. Уже и забыла, насколько они приятны.

Четвертого ноября среди дня отвожу Даньку Арине. В первый раз расстаюсь со своим малышом. Как он будет без меня?.. Возвращаюсь к себе. Еще надо успеть сбегать в парикмахерскую, а потом нарядиться. Как ни странно все успеваю. Когда звенит дверной звонок, я как раз засовываю ногу в туфельку на высоком каблуке. Не хрустальную. Так ведь и я не Золушка, и принц, как уверяет Любка, в служебной командировке…

Открываю… И обнаруживаю за дверью не свою любимую подругу и Сенцова, а совершенно шикарного Севу Гарлицкого. Судя по тому, что он в смокинге и с цветком в петлице, вряд ли зашел просто потому, что случайно ехал мимо. Ну Любка! Ну коварная душа! Расстаралась. Нашла-таки мне мужика с крепким членом! Принимаюсь хохотать. Он тоже улыбается, хотя и не понимает причин моего внезапного веселья.

— Надь, ты просто сногсшибательна.

Напоследок оглядываю себя в зеркале. И правда очень даже ничего для 45-летней старушки. Талия уже вернулась к прежнему объему, а грудь напротив стала пышнее. Даньку ведь я все еще кормлю… Когда выходим из дома, старушки на лавочке себе просто шеи сворачивают, разглядывая нас. Теперь пересудов им на год вперед хватит.

Добираемся до Хаммеровского центра относительно быстро. Зато потом застреваем в длиннющей очереди на парковку. Зал огромен. Собственно, это даже не зал, а целых два этажа, соединенные широкой лестницей. Народу — прорва. Кое-кого знаю. Многие здороваются. Кто-то автоматически — просто среагировав на знакомое лицо. Кто-то искренне — давно не виделись.

Любка в очередной раз поражает меня, умудрившись отыскать нас с Севой в этом скопище. Выглядит довольной. На буксире за ней тащится Сенцов. Интересно, они все-таки узнали друг друга? Или Шурка так и хранит свою «Военную тайну»? Спрашиваю его об этом тихонько. Лицо его тут же вытягивается, и он за спиной у Любки показывает мне кулак. Понятно. Вот ведь дурачок. Мальчиш-Кибальчиш, блин.

На Севу кидается какая-то заполошная дама в бриллиантах такого размера, что становится страшно за ее оттянутые вниз уши, шею и позвоночник в целом — вес для ее хрупкого тела, на мой взгляд, слишком велик. Но Сева через ее плечо делает мне страшное лицо, которое может означать только одно — работа есть работа. Что ж, мне все равно пора в дамскую комнату. Грудь полная не выпитого Данькой молока начинает доставлять мне неудобство.

В туалете, что странно, никого нет. Захожу в кабинку, спускаю лиф и трачу некоторое время, чтобы сцедить лишнее молоко, которое меня уже болезненно распирает. Жаль, что пропадет, а что делать? Возвращаю платье на место и выхожу к зеркалу. Стою поправляю декольте. Дверь в коридор за моей спиной распахивается, в зеркале вижу серьезную Любку — брови сомкнуты над переносицей, губы плотно сжаты.

— Ты, подруга, пакуй свой молокозаводик поскорее. С тобой там кое-кто поговорить хочет…

— И кто бы это?

Только дергает головой и корчит гримасу, из которой, как недавно из выражения на физиономии Севы, явственно следует только одно — работа. Где Любка теперь снова работает, знаю прекрасно. Это что же тогда получается? Опять кто-то из охраны Саши со мной беседы душеспасительные вести хочет? Но в чем причина? Или?.. Сердце выписывает антраша и замирает… А вдруг это он сам решил все-таки?.. Специально вернулся раньше, так чтобы никто об этом не знал, и теперь…

Как солдат, который должен одеться, пока горит спичка, стремительно поправляю платье, прическу и выхожу… Но меня ждет разочарование. В каком-то кабинете, в который меня приводит подруга, меня ждет не Саша, а тот самый мужик, который тогда в пионерском лагере был вместе с ним, и которому Любка все норовила отдать честь. Не в том смысле, что… А в другом, в военном… Ну, в общем, вы поняли.

На этот раз мужик тоже в черном. Только не в форме, а в смокинге. Выглядит, надо признать, на все сто. Морда вроде простецкая, башка бритая, но дорогущий костюм смотрится на нем совсем не как седло на корове. Шикарно он смотрится, великолепно подчеркивая широченные плечи и стройную талию. Встает мне навстречу. Какой Версаль! Но на этом все политесы заканчиваются.

— Александр Сергеевич попросил меня расставить точки над «i».

— Прекрасно, когда есть кого попросить сделать подобное…

Улыбается.

— Да. Несомненно.

— И?

Протягивает мне какие-то бумаги.

— Генетическая экспертиза показала, что вы господина Тургенева обманули, Надежда Николаевна. Ребенок зачат вами от какого-то другого мужчины. Не очень понятно, на что вы рассчитывали, когда врали так глупо…

Бумаги вываливаются у меня из рук. Смотрю на него во все глаза, даже рот приоткрылся. Он же только мило улыбается. Из вороха спутавшихся как нитки в коробке с шитьем мыслей удается выдернуть всего один короткий вопрос:

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем вы делаете это?

— Кто это — «вы»? Заговор спецслужб против себя подозреваете?

— Не против себя, а против него. А заговор против Вице-премьера страны — это уже очень серьезно.

— Не смешите, Надежда Николаевна. Какой еще заговор? Сыграли вы свою партию неплохо. Заставили человека поверить вам. Потом что? Рассчитывали тесты как-то подменить? Но как?

— Действительно — как? Кому это под силу кроме таких как вы?.. Простите не знаю вашего имени.

— Георгий Федорович, — даже чуть заметно кланяется представляясь.

А потом присаживается на корточки и начинает методично собирать листочки, которые выскользнули из моих рук. Смотрю на его бритую загорелую макушку.

— К сожалению, не могу сказать в ответ — «очень приятно».

— Жаль. Я к вам со всей душой.

— Тогда повторюсь: зачем?

Встает, небрежно бросает бумаги на стол и, наконец, пожимает широченными плечами.

— У нас приказы обсуждать не принято…

Приказы, стало быть. Бешенство начинает заполнять меня. Если бы я была мультяшным персонажем, меня бы в этот момент наверняка нарисовали бы прозрачной, в виде сосуда, который стремительно, снизу вверх наполняется красной кипящей жидкостью. Почему-то именно эта картина, внезапно возникшая перед моим внутренним взором, приводит меня в чувство. Стоп! Что это я? Давайте попробуем взглянуть на все это рассудочно. Если это именно Саша приказал своим людям подменить результаты экспертизы, то тогда зачем он ее вообще затевал? Гораздо проще было не делать ее вовсе, чем потом устраивать такую вот возню. Но он был настойчив, именно он ее предложил с самого начала… Не понятно…

— О чем задумались, Надежда Николаевна?

— Георгий Федорович… Можно просто — Гоша?

— Нельзя!

— Жаль. Вам подходит. Так вот: оставьте меня в покое. Я ничего не требую, я не хожу под окнами Кремля с транспарантами, я не раздаю направо и налево интервью желтой прессе. Что вы-то никак не успокоитесь? Зачем пытаетесь мне что-то такое доказать? Я уже давно поняла, что целиком и полностью нахожусь в вашей власти, вы можете сделать со мной что угодно в любой момент — просто еще разок подбросите моему сыну наркотики и все. Так зачем эти лишние жесты? Зачем эти липовые бумажки?..

— Липовые? — качает головой, усмехаясь.

— Ах оставьте! Актер из вас никудышний.

Разворачиваюсь и ухожу. За поворотом коридора меня поджидает Любка. Вид у моей подруги задумчивый.

— Пойдем, провожу тебя к Севе.

Идем молча. Но молчать тяжело, особенно когда эмоции просто переполняют.

— Люб, а ты когда-нибудь видела Сашину жену?

— Видела, конечно.

— И как?

— Когда-то была очень хороша.

— А теперь?

— Там скверная история, Надь… Короче говоря, когда и сам Тургенев, и его жена были еще совсем молодыми, а Дима Шарыгин и вовсе мальчишкой-подростком, они все попали в очень серьезную аварию. Александр Сергеевич отделался переломами и ушибами, она стала калекой на всю жизнь, Дима же, помимо того, что здорово переломался, видно тогда с катушек и съехал. Наверно какая-то предрасположенность была и до этого, но авария стала спусковым крючком. Дальше все покатилось по нарастающей, а закончилось сама знаешь чем.

— Какой кошмар!

— Да уж. А главное, судя по тому, что я слышала в кулуарах, в аварии этой был целиком и полностью виноват водитель — то есть сам Александр Сергеевич… — почти шепотом заканчивает Любка и отворачивается.

Теперь все становится ясно. И жутковатое бормотание Димы о том, что машина «безопасная», и Сашины метания — может и ушел бы к другой бабе, которая как минимум родила бы ему детей, но чувство вины перед женой слишком велико, чтобы… Стоп! Чего это я его так старательно принялась оправдывать? Все еще пытаюсь в людях видеть только хорошее? Мне все еще мало доказательств того, что грязи и дерьма в некоторых моих соплеменниках значительно больше, чем, казалось бы, может вместиться? Давно пора понять простую истину, которую моя подруга Любка формулирует так: «Как ни крутись, а жопа сзади».

— Она что лежачая?

— Да нет, что ты. С палочкой, но ходит.

— Хотела бы на нее взглянуть…

Любка только пожимает плечами.

— Домой приедешь, пошарь по интернету. Их с Александром Сергеевичем совместных фотографий с разных благотворительных мероприятий — хоть пруд пруди.

Киваю. Так и сделаю.

Чертовски хочется напиться. Но тогда чуть позже той же дряни напьется и Данька… Ну что за жизнь?!! Нахожу Севу, но он все еще «ангажирован» дамой в брильянтах. Вся радость от выхода в свет улетучилась… Хочу домой. Точнее так: хочу забрать Даньку, а потом тут же, нигде не останавливаясь — домой. Накормить сына до отвалу и уложить спать. Рядом с собой. Чтобы лежать и ощущать его запах — теплый, молочный, слышать его дыхание, видеть как в неярком свете ночника то сжимаются, то расслабляются его маленькие кулачки…

Вызываю такси. Обрисовываю намеченный маршрут — сначала на Новую Ригу, затем в мой тихий подмосковный городок. Размышляют. Потом говорят, что цена будет договорной и точно не меньше двух счетчиков. Да фиг с ним! Лишь бы поскорее. Еще какое-то время колеблются — ночь, мол, на дворе, а мы за МКАД только днем ездим… Соглашаются только после того, как я говорю, что забрать меня надо от Торгово-промышленной палаты. С великосветского раута, блин…

* * *

Симоновы еще не спят — в окнах горит свет. Я ведь ушла с приема совсем рано… Такси остается ждать за забором, умиротворяюще бормоча заведенным двигателем. Прохожу через калитку, на которой у моего бывшего работодателя стоит кодовый замок. Дверь в дом, как ни странно об эту пору, открыта. А… Похоже у них гости — в стороне, возле домика, где живут Слава и Маша, неясной тенью маячит чья-то темная машина. Захожу. Странно… Из гостиной голосов не слышно… Наверно в бильярд играют… Иду по дому — тихо. Ладно. Может, это к Евгению Васильевичу кто-то по делам приехал, а Арина наверху с детьми? Кричать, чтобы позвать хозяев как-то глупо. А потому просто поднимаюсь на второй этаж.

Здесь так же тихо, но горит свет. И в коридоре — приглушенный, и в комнатах более яркий — пробивается из-под дверей. Мои шаги тонут в густом ворсе коврового покрытия. Зайти к Арине? Или сначала проведать Даньку? Наверно, сначала все-таки к Арине. А то еще перепугаю ее до смерти… Иду. Но тут слышу ее голос из-за Ванькой двери. Так что негромко стучусь в нее, а потом и заглядываю. Сидят. Играют в шашки. Поднимают головы. На лице Ваньки радость, Арина выглядит растерянной и пожалуй даже перепуганной.

— Привет. А я за Данькой.

— Надежда Николаевна…

— Тетя Надя! Ты рано. Было скучно?

— Нет, Ванюш, было интересно, но уж очень я по Даньке соскучилась. Да и он по мне тоже.

— Не-е. Он не скучает.

— Надежда Николаевна… — это опять Арина и вид у нее такой странный, что я невольно пугаюсь. — Надежда Николаевна… Там…

Не слушаю дальше и кидаюсь бежать в комнату, где знаю спит Данька. Арина выскакивает и кричит вслед:

— Я не могла не пустить. Не могла, поймите…

Распахиваю дверь. Темная, какая-то сгорбленная тень над кроваткой сына. Кидаюсь вперед… Тень распрямляется и поднимается в полный рост, сразу обретая форму и знакомые мне до боли очертания. Саша. Действительно вернулся пораньше. Только совсем не для того, чтобы поговорить со мной.

— Убирайся от моего сына!

— Надь, я…

— Твой цепной пес твое приказание сегодня выполнил. Бумажки о том, что этот ребенок не твой, а чей-то еще, мне подсунул. Сообщил, что я оказывается — записная лгунья. Чего тебе-то теперь здесь надо?!!

Выглядит, надо признать, растерянным.

— Я ничего такого…

У него звонит телефон. Вынимает его из кармана, смотрит, морщится раздраженно. Думаю, что отобьет звонок, но он нажимает кнопку и отвечает.

— Да. Да… Спасибо. Уже не актуально… Все. Все, я сказал! — заканчивает разговор и снова обращается ко мне. — Надь, что за фигня?

— Мне было четко сказано — это был твой приказ довести до моего сведения, что генетическая экспертиза, проведенная тобой, однозначно установила: ребенка я зачала не от тебя, а нагуляла на стороне.

— Я не приказывал ничего такого. Чушь какая-то…

Опять поднимает к глазам телефон. Но я мгновенно перехватываю его руку.

— Не стоит. Будешь сейчас названивать этим своим орлам… Которые меня, как видно, упустили бездарно и тебя вовремя о том, что я с приема уехала, не предупредили. Они ведь звонили?

Кивает хмуро и засовывает телефон обратно в карман.

— Уже поздно громыхать громом и посверкивать молниями, Саш. Ты пойми, мне уже все равно — приказывал ты им это или нет. Просто убирайся отсюда и продолжай держаться от нас подальше. Как ты все это время и делал с успехом. Ты отношение свое ко мне и к мальчишке моему показал еще там, в том заброшенном лагере. И более чем наглядно. Хватит. Больше не хочу. И близко к моей семье не подходи! Я дала слово, что никогда и никому не расскажу о том, что сделал со мной Дима Шарыгин. Надо сказать, твои парни тогда действовали ловко, убеждая меня в этом. Те документики на одного их моих старших сыновей, которого с наркотиками в Гарварде прихватили, у себя хранишь? Или они в сейфе у этого твоего Георгия Федоровича?

По мере того, как высказываю все наболевшее, завожусь все больше. Сама не замечаю, что уже по сути перешла на крик. Осознаю собственную глупость только после того, как просыпается и принимается плакать Данька. Идиотка, разбудила и испугала к тому же… Хватаю его на руки и прижимаю к себе. Руки заметно дрожат. Данька, естественно, принимается реветь еще горше. Покормить бы его, так тут этот… Стоит, руки сжаты в кулаки, желваки на лице так и ходят.

— Надь! Я ничего не понимаю.

— Ну да! Спектакль «А царь-то и не знает» в разгаре?

— Какой еще, черт побери, спектакль?

Внезапно садится и утыкает в ладони лицо. Надо сказать, вид у него не очень. Больной откровенно у него вид. Лицо исхудало так, что кожа скулы обтянула… Ну и фиг с ним! Не интересно мне Сашино состояние и его причины тоже! Мне бы Даньку успокоить. Сажусь к незваному гостю спиной, спускаю с плеча бретельку и вкладываю открывшийся сосок мальчику в ротик. Вот так, мой славный. Кушай. И не бери ничего в голову. Пока еще ты это себе вполне можешь позволить…

В комнате тут же становится тихо. Данька у меня покушать не дурак. Сосет, старается, даже ручкой грудь поджимает, чтобы молочко бодрее давала. Таращит на меня свои голубые глазенки. Папины, блин. Я-то кареглазая… Поднимаю голову, когда на нас с Данькой падает тень.

— Я же сказала — убирайся.

— Надь. Я, раз уж так получилось, хотел бы объясниться.

— А не пробовал для этого просто поднять трубку и набрать несколько цифр?

Отводит взгляд от моей груди и ребенка. И меня сразу отпускает. Словно он этим своим взглядом как-то держал меня, что ли?

— Пробовал. Не получилось. Не знал, что тебе сказать.

Качаю головой.

— Спросил бы, как сына зовут, например.

— Это я и так знаю.

— Вот как?

— Надь. Я не понял, что ты там такое говорила про твоего старшего ребенка, про наркотики. Не ерничай. Просто расскажи и все. Поверь. Я на самом деле слышу обо всем этом в первый раз.

Пожимаю плечами и монотонным голосом пересказываю ему все обстоятельства. Вижу, как он на глазах звереет. Неужели действительно свита перестаралась?

— Я только попросил, слышишь, ПОПРОСИЛ, чтобы Димку по возможности лишний раз не поминали.

— Меня и попросили. Очень убедительно. А остальных просто купили. Чем еще объяснить такой приговор? Условный срок заказчику и два года колонии общего режима исполнителю… Еще, небось, через год и вовсе освободят. За хорошее поведение.

— Я не знал, Надь. Я правда ничего этого не знал.

— Был занят государственными делами?

— Болел я.

— Ух ты! Цари что — тоже болеют? Как простые смертные?

— Надь!

Замолкаю и утыкаюсь взглядом в Даньку. На замершего рядом Сашу смотреть просто не могу. Так хочется ему в морду дать, что даже ладони чешутся. Сначала кулаком по физиономии, чтобы на пол грохнулся, а после хорошенько по ребрам попинать. Сука. Как же я его сейчас ненавижу. Болел он! Как же… Тут притормаживаю. Болел? А ведь правда выглядит как оживший труп…

— Что с тобой приключилось-то? — все-таки любопытство мой главный порок. Непобедимый. Ну вот куда опять несет? Надо мне это знать, что ли?

— Еще одно покушение.

Вскидываю голову. Странно, никто из пишущей и снимающей братии ни о чем подобном не говорил…

— Опять стреляли?

— Нет, отравление. Какой-то дряни мне подсыпали во что-то.

Накатывает жалость. Но сразу остановиться и перестать ерничать не могу. Уж очень сильно он меня обидел.

— Пора стены в кабинете и в спальне на наличие полония проверять.

Усмехается в ответ совсем не весело. Скорее мрачно.

— Проверили. Пока чисто.

Черт. А он ведь все это серьезно.

— Кому ж ты так крепко дорогу перешел? Дима твой много мне чего порассказал, но на тебя покушался ведь не он…

— Не он. Проверили. И моих… Тех женщин, похоже, не он. Слишком много несостыковок…

Все-то они проверили! Вздыхаю и опять утыкаюсь взглядом в личико сына. Аккуратно перекладываю его к другой груди. И ему еды побольше и мне облегчение.

— Ты мне лучше скажи: зачем сюда-то приволокся? Уверен же теперь, что я врала, и ребенок не твой. Экспертиза, как никак!

Молчит. А меня внезапно осеняет.

— Ты что же это — жалеешь, что не твой? Хотел бы, чтобы было иначе?

Смущенно отводит взгляд и кивает.

— Тогда просто срежь с себя клок волос и дай мне. Или на ватку какую-нибудь плюнь.

— Зачем?

— Затем, что экспертиза твоя — гроша ломаного не стоит. Затем, что не спала я ни с кем, кроме тебя, чтоб тебе пусто было! Затем, что кто-то из твоих людей тебя за нос водит, а меня ради этого по самые уши в дерьме искупал. И очень хотелось бы понять, с какой целью все это делается. Вон — видишь там у зеркала на столике ножницы лежат. Бери и срежь.

— Надь…

— Что, с моего ребенка резать волосы можно, а с тебя нет?

— На кого я после этого похож буду? А мне завтра в Лондон…

— «Лондоны-Парижы смазали лыжи, нам остались женихи пожиже».

— Надь…

— Что Надь? Что опять — Надь? Не хочешь повторной экспертизы так и скажи.

— Хочу. То есть, я не против, но…

Вздыхает, ухватывает себя за волосы вроде того, как это делал Леонов в «Джентльменах удачи». Только если тот, дергая, с себя парик приклеенный сдирал, то этот протягивает мне кулак, из которого во все стороны торчат его собственные волосы. Круто.

— Ловко это ты… — укладываю задремывающего после сытного ужина Даньку обратно в кроватку и начинаю выбирать волоски из его пальцев, стараясь при этом не коснуться самой руки. — Часто что ли волосы на себе рвать приходится?

— Часто, Надь.

Говорит это так серьезно и смотрит так тяжело и с такой силой, что тут же перестаю ерничать и натужно веселиться. Хреново ему… Пожалуй, еще хреновей, чем мне… Что ж, каждый сам кузнец своего счастья…