Глава 13

Выдранные из головы вице-премьера волосы и волосенки с головы Даньки на генетическую экспертизу в первую же найденную через интернет лабораторию отвозит Любка. Теперь надо ждать. Две недели. Небыстрое это, как выясняется, дело. Залезши в мировую паутину заодно не удерживаюсь и ищу фотографии высочайшей пары. Четы Тургеневых. И вскоре действительно нахожу. Типаж мой — кареглазая блондинка. Видимо именно такие женщины Александру Сергеевичу и нравятся. Но в отличие от меня по-современному тонкая. Даже худая. Палка, на которую эта ухоженная и модно одетая женщина опирается, выглядит так, словно она не необходимость, а дополнительный стильный штрих к костюму. Модная в позапрошлом веке среди мужчин тросточка… Красивая тетка. Уверенная в себе. Стервозная. Это даже по фотографии видно. Пытаюсь найти в ее четах что-то общее с Димой. Есть. Легкое сходство в том, как опущены вниз уголки губ, в линии подбородка…

Интересно, она часто навещает брата в больнице? Или о нем в семье предпочитают не вспоминать вообще? Как о чем-то неудобном и даже позорном? Верить мне Саше? Или все его слова о том, что он ничего не знал, что все доведенные до моего сведения приказы исходили не от него, на самом деле ложь? Не знаю, что и думать… Поглядим, что он скажет, когда будет готова экспертиза. Я-то в том, что ее результат будет сильно отличаться от первого, не сомневаюсь ни капли. Кому как не мне знать, кто именно отец моего ребенка…

Через две недели все та же Любка молча кладет передо мной листок. Ну да! Все как и ожидалось: с вероятностью 99,9 % биологическим отцом моего ребенка является Саша Тургенев. Это, конечно, в бумажке не написано. Имен в ней нет. Лишь сказано, что совпадают предоставленные образцы био-материалов, но все равно… Вот только как теперь полученный результат передать в высокий правительственный кабинет?

— Я отвезу, Надь, — Любка складывает листок в четверо и убирает в свою сумочку. — Я ведь теперь у него в охране.

Как интересно!.. Как говорила Алиса, попав в Страну Чудес: «Все страньше и страньше…» Что-то в моем взгляде заставляет подругу мою вернуться с порога.

— Мне-то ты должна верить, Надь. Увидишь, все будет хорошо.

Ну да. Конечно… Кто бы сомневался?

* * *

После проходит еще неделя. Когда спрашиваю Любку — удалось ли ей передать бумажку Саше, та только кивает. Но реакции от него все равно никакой. Ну что за чертов мужик? Поговорив с ним, снова на что-то такое надеяться стала… Хорошо хоть не переспала опять… Хотя до сих пор вспоминаю, как он на мою грудь смотрел, когда я Даньку кормила. И что теперь?.. Ну хоть будет знать, что я не врала ему. А дальше… Дальше просто буду опять пытаться жить своей жизнью. Никак не связанной с той, что ведет он.

В последней декаде декабря Любка со своим Сенцовым, с которым у нее, кажется (тьфу, тьфу, тьфу) все складывается хорошо, собирается ехать кататься на лыжах. Почему-то не во Францию или Швейцарию, а на Домбай*.

— Там природа красивее. Правда. Поедешь с нами? Будем кататься по очереди — то я буду Даньку выгуливать, а ты кататься, то наоборот.

Звучит заманчиво. Сколько я уж никуда не ездила?..

— А я вам с Шуркой не помешаю?

— Это как же? Или ты планируешь ночевать в нашей постели строго между нами?

Смеюсь.

— Я не самоубийца.

— Ну тогда поехали и все тут.

Всю организацию нашего турне энергичная Любка берет на себя. Билеты, аренда виллы, машины, снегоходов, лыж, черта лысого… До места добираемся без приключений. Данька немного капризничает в самолете, но это ничего. В первый раз ведь летит… Снятая на неделю вилла роскошна. Швейцарское шале чистой воды. Янтарное дерево, большая терраса, на которой так здорово выпить не снимая лыжных ботинок традиционное «апре ски». Внутри тоже очень уютно. Большой камин, грубоватая тяжеловесная мебель. В моей комнате даже детская кроватка предусмотрена. Холодильник забит едой и напитками. Бар тоже не пустует. Красота.

Любка и Шурка Сенцов первым делом прикладываются к бутылке виски. За приезд, так сказать. Я пью молоко. Любка смотрит на это с неодобрением.

— Пора тебе, мать, свою молочную лавку закрывать. Что такое я не знаю? Даже на троих не сообразишь!

Сенцов возражает.

— Зато мальчишка будет здоровеньким. Материнское молоко — это сила.

— Ты-то откуда знаешь?

— От верблюда.

По-моему им хочется поцеловаться, а тут я — трезвая и скучная. Встаю и подхватив Даньку на руки иду к широкому окну. Красота-то какая! Склон, поросший елками, снег такой белый, что режет глаза, и море солнца. Чуть в стороне видна горнолыжная трасса. Подъемники, фигурки движущихся вниз людей. Сегодня мы уже кататься вряд ли будем — вечереет. Надо покормить и уложить малыша, а потом начинать готовить ужин. Оборачиваюсь. Любка с Сенцовым куда-то испарились. Подозреваю, что в спальню. Даже забавно, как жизнь иногда поворачивается…

Утром встаем, прямо скажем, не рано. Даже Данька что-то разоспался. Проснулся, как обычно в семь. Покушал плотно и снова задрых, дав и мне возможность поспать подольше. Золото, а не ребенок! Весь в мать! Завтракаем. Собираем пожитки и отправляемся на арендованном джипе в сторону подъемника. Здесь, в отличие от нашего домика на отшибе, шумно и многолюдно. Улыбающиеся загорелые лица, яркие лыжные одежды, сумасшедшие шапки сноубордистов. Мне все ужасно нравится. А Даньке по-моему еще больше. Тоже постоянно улыбается во весь свой беззубый ротик и то и дело принимается размахивать ручками.

Катаемся до изнеможения — с непривычки даже ноги дрожать начинают. Обедаем тут же, у подножия горы. Данька тоже регулярно получает свое — за тонированными окнами нашего джипа то, что происходит в салоне не видно абсолютно, и можно кормить мальчишку совершенно спокойно.

С интересом смотрю на малышей лет трех максимум, которые в здоровенных шлемах, но крохотных лыжиках ловко спускаются с головокружительной крутизны. Такое ощущение, что кататься они научились раньше, чем ходить. Должно быть отчаянные у них мамаши… Некоторых, наверно еще не достигших совершенства, спускают с горы на постромках. Впереди на своих лыжах едет малыш в шлейке вроде той, что мы с Ванькой Симоновым сделали Шарику-Бобику (кстати, как он интересно там у них? Новые-то саженцы еще выросли недостаточно высокими), а следом мамаша или папаша уже на своих лыжах, придерживая ребятенка за ремешки. Забавно. Но я, наверно, все-таки таким с Данькой заниматься не буду. Гора ведь. Чем черт не шутит? Если не ты в кого-то впендюришься, так в тебя кто-то неумелый влетит. Среди моих знакомых из числа тех, кто регулярно катается, нет ни одного хоть раз не поломавшегося.

Самая забавная история вышла с отцом и сыном Ивановыми. Были у нас с Игорем такие друзья… Так вот. Уехали они отдыхать. Потом, когда отпуск уже заканчивался, звонят Игорю: «Встреть нас, пожалуйста!» Тот, человек на подъем не больно-то резвый, возмутился — совсем обнаглели, уже такси вызвать не могут. «Такси можем, — сказал тогда мрачный Иванов. — А вот сумки донести до него некому».

Потом выяснилось, что поломались оба. Сын Иванова — Пашка, сломал ногу и пол отпуска шкандыбал на костылях, сам же Иванов в один из последних дней воткнулся головой в склон. Те, кто видел его падение, думали — все, труп. Шею сломал точно. Но Иванов был нетрезв, в теле его образовалась, видимо, та самая приятная гибкость, про которую герой пластилинового мультфильма рассказывал, а потому он только сломал обе ключицы. На следующий день им уже надо было улетать, и местные эскулапы не только слепили Иванову нечто вроде гипсовой жилетки, чтобы хоть как-то зафиксировать сломанные ключицы, но и прибинтовали ему прямо к торсу обе руки.

Так что: один на костылях, другой с привязанным к телу руками… Сумки нести действительно некому. Спрашивать традиционное: «Как отдохнули?» было как-то даже неловко…

* * *

На виллу возвращаемся ближе к вечеру, когда уже начинает темнеть. Я ухожу наверх, чтобы попробовать быстренько угомонить нагулявшегося Даньку. Любка после двойного «апре ски» берется за приготовление ужина. Уже совсем темно, когда мы слышим звук мотора. Кто это приехал в нашу глушь?

— Мы кого-то ждем?

Сенцов удивленно пожимает плечами и идет открывать. Тем более, что приехавший как раз принимается звонить в дверь… Когда он входит в дом, обстукивая высокие солдатские ботинки, даже рот раскрываю от изумления. Вот уж кого точно не ждала, так это господина Вице-премьера… Смотрит на меня и наверно что-то такое видит в моем лице, потому как вместо «здрасте» произносит:

— Не гони сразу. Дай хоть сказать…

Молчу. Только как рыба хватаю ртом воздух. «Открывает рыба рот, но не слышно, что поет…»

— Ужинать будете, Александр Сергеевич? — Любка поднимается из-за стола и этими своими словами все решает за меня.

— Да, спасибо.

Отвечает ей, а смотрит на меня. Выглядит вроде немного получше. По крайней мере, с лица ушла бледность. Совсем не благородная, а отдававшая в неприятную зеленцу у висков и под глазами. Вроде и отъелся немного… Щеки уже не как два провала на черепе в антропологическом музее… Любка накладывает ему полную тарелку еды, кладет приборы. Ставит стакан.

— Выпьете с нами? А то Романова не пьет, а вдвоем получается не так ловко, как на троих.

— Увы. Мне потом снова за руль. А дороги тут… не очень.

Наконец, решаюсь заговорить:

— Как ты нас нашел, горе ты мое луковое?

Улыбается нерешительно.

— По навигатору, Надь. Электроника — это страшная сила.

— Да я не про это!

— Я знал, где ты и Данила. Я всегда это знаю.

Вот как… Всегда, стало быть… Невольно скащиваю глаза на Любку, но она хранит на лице великолепную невозмутимость. За едой поддерживаем ничего не значащий разговор. Собственно, это Любка трещит без умолку, а ей поддакивает Сенцов. Мы же с Сашей молчим. Он заговаривает лишь под конец, когда продолжать молчать — хозяев обидеть.

— Спасибо, все было очень вкусно.

— Не за что, — Любка улыбается.

Я же, чтобы избежать все возрастающей неловкости вскакиваю и принимаюсь убирать со стола. Но мне не дают. Саша перехватывает мою руку и просит.

— Дашь на Даньку посмотреть?

Я замираю. Любка уходит на кухню, Сенцов рассасывается в том же направлении уже совсем незаметно.

— Неужели ради этого приехал?

— Не только, но…

— Как и тогда, в пионерлагере том — не только ради Димы и сохранения своих проклятых тайн, но и на меня с ребенком глянуть. Так?

— Надь… Надя! Если бы я мог… Если бы я только мог… — качает головой и отворачивается. — Ты не простишь, знаю, но хотя бы поверь — иначе было нельзя! Я не мог подставить тебя еще раз!

Пожимаю плечами, отводя глаза. Подставить! Вопрос только: где правда, а где ложь. И кого именно он там не мог подставить — меня, или все-таки себя. Верить ему не хочу, и смягчаться не желаю… Но что-то в его словах, в его интонациях цепляет, попадает в моем глупом сердце куда-то очень точно. И чего я такая дура распоследняя? Явился не запылился, наплел чего-то, а я тут же и начала растекаться как шоколад на солнышке. А ведь в том страшном пионерском лагере, и после, когда на больничной койке валялась, мечтая о самоубийстве, думала, что не прощу его никогда. И к сыну не подпущу на пушечный выстрел. А теперь вот, безропотно веду его наверх, в нашу с Данькой спальню.

Малыш мой спит. Личико ясное, маленький ротик приоткрыт. Кулачки закинутых вверх ручек расслаблены. Интересно, ему сны снятся? И если да, то какие? Саша склоняется над кроваткой, и на его лицо ложится отсвет того же расслабленного блаженства, которым дышит личико Даньки.

— Надь, какой он хорошенький… Даже не верится…

— Еще одну экспертизу?

Смеется тихонько и качает головой.

— Нет, двух вполне достаточно. Слушай, а какие у него глаза? Я ведь, кажется, никогда не видел…

— Твои, Саш. Серо-голубые.

Молчит. Пальцы сжали перекладину на детской кроватке так, что костяшки побелели. Да, непросто все это…

— Я много думал об этом…

— Время у тебя было.

— Надь, не перебивай. Это… некультурно.

Теперь так же тихонько смеюсь уже я. Данька принимается возиться. И мы замираем. Потом Саша интересуется одними губами.

— Тут есть где поговорить, чтобы его не потревожить?

Киваю. Комнат здесь, на втором этаже, помимо двух спален, в которых устроились мы с Данькой и Любка с Шуркой, еще две. Выходим в коридор и сворачиваем в следующую же дверь. Саша плотно прикрывает ее за собой и обводит помещение взглядом. Мебели тут не много. Только самое необходимое: шкаф, тумбочки, столик с зеркалом, пара стульев и, естественно, здоровенная кровать. Смотрит на нее и воровато отводит глаза. Подношу фигу к самому его носу. Хватит. Дурней нема. Он смеется и как в самый первый раз целует сначала сам кукиш, а после запястье там, где бьется пульс.

— Опять ничего не можешь с собой поделать?

— Не могу, Надь…

— А я, пожалуй, попробую с собой справиться.

— А надо?

— Единственный вывод, который я для себя вынесла из всей этой истории, таков: от тебя, Саш, нужно держаться как можно дальше. Целей будешь. И физически, и душевно.

Отступает, опуская руки.

— Все так. Тут ты абсолютно права. Не надо было мне приезжать. И сегодня. И все предыдущие разы…

Уточняю:

— Два раза.

— Три.

— Первый, когда ты меня из сугроба вынимал, не в счет.

— Почему?

— Это была случайность.

— В этом мире нет ничего случайного.

— Ты фаталист?

— Да нет. Прагматик.

— Больше тебя не пытались травить или отстреливать?

— Пока нет.

— Ты хоть понимаешь, что вокруг тебя происходит?

— Кажется, начинаю понимать. Но полной уверенности нет. И главное, нет никаких доказательств.

— Это… политика?

Усмехается криво.

— Скорее экономика. И хватит. Не за тем я сюда ехал. Сбежал через окно в сортире, как заяц петлял, чтобы от погони уйти и все такое прочее…

— Правда что ли через окно?..

— Ага. Лучше ничего не придумал. Я ведь, черт побери, не Джеймс Бонд, а просто чиновник. В очках вон…

Сдергивает их с носа и с отвращением осматривает. Как у любого человека, который давно и постоянно носит очки — на переносице привычные отметины. Массирует их, зажмурив глаза.

— Почему не сделаешь себе линзы?

— Я в очках интеллигентом выгляжу.

Смеюсь.

— А на самом деле?

— На самом деле хам, наглец и потомственный гегемон. Папа на заводе всю жизнь проработал. Токарем. А мама — в милиции. Участковым. Боялись ее все, как черт ладана.

— И ты?

— И я.

Опять смеется. И даже как-то светлеет от этих воспоминаний.

— Они живы?

— Что? Да. Оба уже на пенсии, но держатся молодцом. Купил им дом хороший на Волге. Так они оттуда и не вылезают. У отца там пасека, куры свои, корова. У мамы огород, парники. Мясо не покупают. Отец летом прикармливает кабанчиков — посеял на просеке траву всякую, которую они любят, какую-то еще жрачку им готовит и возит. Они привыкают в определенное время туда приходить. А ближе к зиме мама берет в руки карабин… И все. Холодильник промышленный полон. До следующей осени как раз хватает. Очень гордятся тем, что живут на полном самообеспечении. В магазин только за хлебом ходят и за сахаром.

— А за водочкой?

Грозит пальцем.

— А самогон на что?

Смеюсь, а потом грустнею. Мои-то родители умерли уже давно. Ушли друг за другом. Сначала мама прибралась. А папа — вроде и здоровый был мужик, — сразу после этого хиреть начал. Через два года и его не стало… Так что нет у моего Даньки дедушки и бабушки. То есть — вот они, имеются. И ему с ними, наверно, в этом доме над Волгой летом было бы очень хорошо… От этих мыслей как-то размякаю. Сашка, сволочь, тут же чувствует это, снова подступает ближе, обнимает, притягивая к себе…

Его губы находят мои, руки гладят спину, а потом и налитую молоком грудь. Тут же чувствую, как ткань вокруг сосков начинает намокать, и дико смущаюсь. Отстраняется и смотрит с любопытством, продолжая водить большими пальцами по напрягшимся соскам, которые явственно проступают через хлопок блузки и тонкое кружево лифчика.

— Что это? Молоко?

— Да.

Принюхивается. А потом наклоняется и втягивает сосок в рот — прямо через ткань. Вздыхаю и позволяю ему расстегнуть пуговки на блузке, стянуть в сторону кружево и начать ласкать мою грудь уже без помех… Боже. Что он каждый раз со мной делает?..

— Сладкое… Ты вся сладкая. И пахнешь корицей…

Бормочет невнятно, не отрываясь от своего занятия. Я же стою, откинув голову назад, пальцами вцепившись ему в волосы на затылке и боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть подступающее блаженство…

И тут за спиной Саши распахивается дверь. Резко, так что ударяется о стену ручкой. На пороге женщина. И я с ужасом узнаю ее. В первую очередь по трости, на которую она изящно опирается.

— Какая прелесть!

Саша вздрагивает и оборачивается, все еще прикрывая меня своей спиной. Я, пользуясь этим, принимаюсь торопливо застегивать блузку. Все равно совершенно непристойно выглядит — промокшие круги вокруг сосков не могут не привлечь внимания.

— Наташ…

Саша оставляет меня и делает шаг к жене. Но она уклоняется, продолжая придирчиво с усмешкой рассматривать меня. Естественно видит и молочные круги…

— Стало быть и ребеночек где-то поблизости? Как удачно. — оборачивается в сторону коридора и повышает голос. — Разберитесь с ним.

Вижу какое-то движение за спиной этой суки и слепо бросаюсь вперед спасать Даньку. Но не успеваю ничего. Возникший рядом с Сашиной женой Георгий Федорович — снова в черном, но уже опять не в смокинге, а в комбинезоне, вскидывает руку и одним коротким ударом погружает меня в глубокий нокаут.

Когда очухиваюсь, то обнаруживаю себя уже не в спальне, а на диване в гостиной. Руки связаны за спиной. Ноги по-моему тоже. Пробую пошевелить — точно. Справа от меня в кресле сидит Саша. Его держит под прицелом невозмутимая Любка. Смотрю на нее с изумлением. Она натыкается на мой взгляд и быстро отводит глаза. Сашина жена, постукивая своей тростью, прогуливается туда сюда мимо нас. Сенцова не видать. Зато имеется Георгий Федорович, который занял позицию у дверей. Это что же получается-то?.. И… Господи!!! Что они сделали с Данькой?!!

— Мой сын…

— О! Проснулась! — Сашина жена останавливается напротив меня. — Не дергайся. Спит он. Концепция поменялась. Раньше я думала поступить как обычно. Твою смерть свалить на Димку. Бедолага. Совсем с катушек слетел… Его оказалось так легко убедить в том, что это именно он убивал всех твоих баб, Саш.

— Но зачем, Наташ, зачем?

— Как зачем? Если бы я все пустила на самотек, ты бы со мной давным-давно развелся. Я же видела, что любви давно нет. А мне это совсем не надо было. А так ты заводить романы боялся. Ведь это всегда кончалось трупом… И очередным водворением Димы в больничку. Все довольны, все смеются.

— Что изменилось теперь?

— Теперь у меня есть Георгий. Мы поженимся и будем жить долго и счастливо. Правда Гошенька? — громадный Гоша кивает с каменным лицом. — И у нас будет много-много денег после того, как ты отправишься на тот свет. Все ждала, что тебя все-таки грохнут, но нет. Живучий, как кошка! Даже в той аварии, когда и я чуть на тот свет не отправилась, а Димка дурачком стал, тебе — хоть бы хны. А ведь все тогда из-за тебя, сука, приключилось! И не надо снова начинать гундеть про неизвестно откуда выскочивший Камаз с неработающими тормозами…

— Что теперь будет? — задаю вопрос, а сама все еще не веря собственным глазам смотрю на свою подругу. Она-то как?.. Почему?.. Мы ведь с ней всю жизнь…

— Что будет? — Сашина жена хромает в сторону второго кресла — слева от меня, и усаживается, вытянув плохо гнущуюся ногу. — Все просто. Сценарий таков: вы, Надежда Николаевна, шантажировали моего блудливого мужа, требуя признать ребенка. Он приехал, чтобы разобраться с вами. Вы поругались. Он выхватил пистолет…

Отворачивается от меня и переводит взгляд на мужа.

— После того, как ты начал угрожать Надежде Николаевне, ее подруга — капитан Любовь Крылова, решила вмешаться. До этого она позвонила своему шефу, Георгию Федоровичу. Но ему было слишком далеко и слишком долго добираться, чтобы урезонить задурившего шефа… Так ведь Гошенька?

Тот снова кивает усмехаясь. А потом оставляет свой пост у дверей, перемещается за кресло Сашиной жены и демонстративно кладет свои огромные ладони ей на плечи. Саша сидит в кресле напряженный, вцепившись кончиками пальцев в край подлокотников. Словно прыгнуть вперед готовится. Я же изо всех сил прислушиваюсь, пытаясь уловить хоть какой-то звук, плач, что угодно, что могло бы подтвердить, что ребенок мой все еще жив, что они меня не обманули. Гоша наклоняется и забирает из рук у Наташи ее тросточку.

— Позволь я ее поставлю поудобнее, дорогая.

Георгий аккуратно пристраивает трость рядом с креслом. Но на мой взгляд как-то-так, что Наташе до нее дотянуться сразу будет проблематично. Случайно или?.. По напряженному взгляду Саши, который как и я следит за действиями Георгия, понимаю, что и он обратил внимание на эту странность. Зато сама Наташа ничего этого не замечает — слишком увлечена собой и своими придумками.

— Капитан Крылова успокаивала тебя, как могла. Но ты, Саша, был в таком бешенстве, что сумел вырваться и открыл пальбу. Пристрелил свою любовницу и ее ребенка. И тогда героическая Любовь Крылова открыла огонь на поражение. Она хотела только ранить тебя, просто для того, чтобы нейтрализовать. Но ты дернулся в самый неподходящий момент, и пуля попала тебе прямо в сердце. Вот как-то так… Хорошо я придумала?

— Лажа. Никто не поверит, что я мог так разбушеваться. Не мой стиль, дорогая, — голос Саши скрипит как ноготь по стеклу.

Георгий неожиданно принимается смеяться. Наташа обводит нас всех злобным взглядом. А Саша продолжает развивать мысль.

— Я был удивлен, когда увидел тебя здесь. А теперь до меня дошло. Тебя подставляют.

— В смысле?

— Все будет подано, как убийство из ревности. Не так ли, Гошенька? — имя произносит с откровенной издевкой, подражая тому, как его произносила его жена.

Перевожу взгляд на Георгия и пугаюсь — столько в его лице холодной злобы.

— Догадался, да?

Саша кивает:

— Это было несложно. С какой другой целью ты бы потащил ее сюда?

Гоша кивает задумчиво и крепче сжимает свои ладони на плечах Натальи, которая в этот момент предпринимает попытку встать. Но что для него ее куриная возня?

— Ты, Александр Сергеевич, всегда был умником и хитрецом. Вот только на любую хитрую задницу всегда найдется штопор с секретом.

Наташа шарит вокруг себя в поисках палки, но ее нет.

— Я не понимаю… Гоша!

— Сиди смирно, Наташ. Скоро уже все закончится.

Саша только качает головой.

— И как ты позволила ему обмануть себя? Теперь вот умрешь, а потом на тебя еще и всех собак повесят. Ты как задумал Георгий? Сначала она убьет нас с Надей, а потом покончит с собой? Или как?

— Гоша!!! — Наталья впивается ногтями в руки Георгия на своих плечах, которые держат ее как капкан, и видимо причиняет ему боль, потому как тот морщится, а потом нажимает на какую-то точку на шее женщины, после чего та мгновенно отключается — голова свешивается безвольно.

Георгий распрямляется и переводит взгляд на Сашу.

— До чего мерзкая баба! И как тебя угораздило, Александр Сергеевич, вляпаться в нее?

— Молодой был, глупый…

— Да… По молодости мы совершаем много глупостей. За некоторые потом приходится расплачиваться всю жизнь… До самой смерти. Вы согласны со мной, капитан?

Любка кивает. И я с ужасом смотрю на нее, пытаясь понять, пытаясь увидеть в ее лице хоть какое-нибудь разумное объяснение происходящему. Но нет — сплошной камень, монолит… И где, кстати, Шурка Сенцов? Куда она его-то дела?.. Не успеваю додумать эту мысль, потому что Гоша резко командует.

— Тогда действуйте.

И тут моя подруга, моя единственная любимая подруга Любка делает шаг вперед и все так же не произнося ни слова, сосредоточенно и деловито стреляет Саше прямо в грудь… В сердце… Выстрел отбрасывает его на спинку кресла, рубашка начинает пропитываться кровью, которая вытекает из кошмарной рваной раны… Я кричу. Кричу так громко, что на какой-то миг глохну сама. Любка делает шаг ко мне, коротко размахивается и отвешивает мне звонкую пощечину.

— Не ори.

Больно, но действенно. Я сразу прихожу в себя и замолкаю, со всхлипами ловя ртом воздух. Георгий напротив морщится недовольно.

— Не переусердствуйте, капитан. Следов не должно остаться.

— Простите, уж очень хотелось…

— Понимаю… — задумчиво откликается Георгий.

Он занят делом. Натягивает на руки резиновые медицинские перчатки. Только сейчас обращаю внимание на то, что у Любки на руках такие же… Вижу это в тот самый момент, когда она протягивает Георгию свой пистолет — тот самый, из которого она только что убила Сашу. Гоша принимает его и аккуратно вкладывает в безвольную руку Наташи, располагает пальцы руки на рукояти, указательный кладет на спусковой крючок. После подносит руку женщины с зажатым в ней пистолетом к ее же виску. На то, что произойдет дальше, смотреть не могу — зажмуриваюсь и утыкаюсь носом в диванную подушку. Грохот и звук падения чего-то небольшого, но увесистого. Вот как оказывается инсценируют самоубийства…

Когда нахожу в себе силы взглянуть, то вижу, что Наташа действительно мертва… В виске небольшая дырочка, из которой, как ни странно, вытекло совсем немного крови. Расслабленная рука свесились за подлокотник кресла к полу, пистолет, выпавший из расслабленных пальцев аккуратно лежит на полу. Георгий и Любка переводят взгляды на меня. Моя очередь?

— Где ее? Наверху?

— Да. Или в той спальне, где они миловались. Или в комнате, где она жила с ребенком.

— В спальне, — определяется Любка. — Супруга вошла и застала их…

— Верно.

Они переговариваются обо мне, как о чем-то неживом, уже несуществующем. Наверно, в их сознании все так и есть… Я для них уже умерла. Как, интересно, они собрались меня убить, если пистолет, из которого меня могла бы «пристрелить» ревнивая жена Саши уже лежит на месте — у пальцев «самоубийцы».

Любка идет к креслу, в котором распростерто тело Наташи и берет ее трость… Усмехается нехорошо, постукивая тяжелым набалдашником себе по раскрытой ладони. Они что же решили забить меня до смерти этой штукой?! Гоша усмехаясь поясняет:

— Все началось со случайности, Надежда Николаевна. Господин Вице-премьер приехал сюда, чтобы приятно провести вечерок с любовницей — то есть с вами. Капитан Крылова и ее бойфренд ради такого дела отбыли в город — поиграть в рулетку, немного выпить. Они ведь люди деликатные и хотели предоставить влюбленным максимум свободы…

Шурка… Это они о Шурке? Он-то где? Каким боком и он в этой истории?

— Господин Сенцов очень сильно перебрал и наутро не вспомнит ничего из того, что происходило в течение ночи — современная фармацевтика воистину творит чудеса. Так во-от… Они уехали, вы только-только поднялись наверх, чтобы заняться любовными утехами, как появилась незваная гостья. Супруга застала неверного мужа в ваших объятиях и пришла в такую ярость, что не раздумывая стукнула вас своей тростью по голове. Попала в висок, тонкая косточка проломилась… Как-то так… Ну а теперь, когда планы ясны можно приступить к их реализации, не так ли?