Глава 14
Георгий делает шаг к дивану, на котором я лежу все это время, наклоняется, чтобы поднять меня и… вдруг неожиданно падает. От ужаса принимаюсь визжать, но чья-то рука мгновенно затыкает мне рот.
— Говорю же — не ори, подруга. Все уже почти закончилось. Концепция опять изменилась. Наш Гоша обосрался.
Любка? Гошу оглушила Любка? Выходит, что так… Но… Ничего не понимаю. Что творит моя бывшая подруга? Что она будет делать теперь, со мной?.. В ужасе смотрю на нее. Стоит, усмехается, взвешивает в руке, обтянутой тонкой медицинской перчаткой, Наташину трость и одобрительно причмокивает:
— Исключительно удобная вещь.
Переводит взгляд на меня и взмахивает своим орудием, словно бы на этот раз примеряясь уже к моей голове. Видимо этот короткий замах оказывается для меня последней каплей. Второй раз в жизни теряю сознание. И опять все происходит мгновенно — хлоп, и как будто в моем мозгу просто выключили свет…
Когда прихожу в себя, в гостиной нет никого. Понимаю, что лежу на том же диване, но веревок на руках и ногах уже нет. Зато под головой имеется аккуратно пристроенная подушечка, а ноги мои кто-то заботливо прикрыл пледиком… Сажусь рывком. Что?.. Что все это значит, черт побери? Встаю, но тут же теряю равновесие и спотыкаюсь о журнальный столик, который с грохотом падает набок. Из кухни высовывается голова Любки.
Пугаюсь так, что кажется снова вот-вот лишусь сознания. Любка по всей видимости оценивает мое состояние совершенно верно и тут же подскакивает ко мне с какой-то мерзко пахнущей ваткой в руках.
— Нюхай давай, а то опять, понимаешь, позеленела аж. Потом в обмороках валяться будешь. А сейчас бы тебе, мать, Даньку покормить. А то уж оборался.
Решительно отталкиваю ее руку с ваткой, но она проявляется настойчивость.
— Это нашатырь.
Нашатырь? Действительно… Не хлороформ или что-то другое усыпляющее, как я, было, подумала, а просто нашатырь… Его запах ни с чем не спутаешь.
— Люб. Я ничего не понимаю.
— Потому что дура ты, Романова. Всегда тебе говорила и дальше говорить буду.
— Ты убила… — всхлипываю. — Убила Сашу.
— Жив твой Саша. Не бзди.
— Как жив?
— Так. Это был трюк, Надь. Всего лишь трюк. Кино и немцы.
— Ничего не понимаю.
— Не все сразу, Романова, не все сразу…
— А Данька? Где Данька?
— Сейчас принесу.
Уходит и возвращается с моим ребенком. Личико красное, и правда орет уже давно. Наверно его крики меня из обморока-то и достали. Принимаюсь кормить его, а сама по-прежнему во все глаза смотрю на свою подругу. Машина мозга постепенно начинает работать, и я кое-что осознаю. Если убийство Саши — трюк (кино и немцы, блин!), то тогда Любка…
— Вы что, это все заранее спланировали?
— Наконец-то! Дошло!
— Но… Но зачем? И почему?
— Надь, со временем узнаешь все. Но не от меня. Мне тебя в подробности посвящать не велено. Скажу только одно, чтобы ты меня окончательно не возненавидела. Данька твой все это время был в полной безопасности. Сенцов его унес из дома сразу, как стало понятно, что у нас гости.
— Ты… Ты…
— Сука и дрянь, Надь. Знаю. Но так было надо. Прости, подружка. Ты давай, корми. А я сейчас тебе чаю с молоком сделаю. Или с медом?
Уходит на кухню, а я снова остаюсь одна. Мысли в голове мечутся с такой скоростью и в таком беспорядке, что сами себя рвут в клочья. Ни одной до конца додумать не могу. Кричу:
— Лю-юб!
Выглядывает:
— Ну что тебе?
— А где все?
— Ну-у… Кто где. Кто-то в морге, кто-то в кутузке. А кто-то летит в Москву спецрейсом. В общем все при деле.
— А я?
— А ты кормишь сына.
— Люб!
Но она только смеется и снова исчезает на кухне. Возвращается вместе с Сенцовым, который несет следом за ней тяжелый поднос с чашками, чайником и плошкой с какими-то сластями. Смотрю на них во все глаза. Такие мирные, спокойные. Только после того, как Сенцов заливается румянцем, аки красна девица, и начинает старательно отводить от меня глаза, осознаю, что сижу с голой грудью. Совсем я рехнулась от всего этого! Уже вообще ничего не соображаю. Поворачиваюсь к ним спиной.
— А Саша… тоже уехал?
— Уехал, мать. Улетел, но обещал вернуться. Как Карлсон. Так что не грусти.
Не грусти… Нет, ну что за мужик-то? То талантливо изображает у меня на глазах собственную смерть. То сбегает, даже не простившись… Любка что-то прикидывает, а потом снова уходит на кухню и возвращается со вторым подносом — на нем уже какая-то еда посерьезнее печенюшек. Исключительно хозяйственная у меня подруга. Только что изображала из себя боевую подругу Джеймса Бонда, если не его самого, а теперь хлопочет вокруг Сенцова, как курица-наседка вокруг цыпленка. Так и норовит подсунуть кусочек повкуснее.
— Люб. Раз Саша, как обычно, отбыл в неизвестном направлении, ты хоть мне объясни…
Перебивает:
— Почему в неизвестном? В известном. Я же говорю — в Москву полетел.
— Ну да — в Москву по делу, срочно…
— Не куксись. Все, слава богу, обошлось и теперь день ото дня только лучше становиться будет.
— Что все-то?
— Я ведь тебе объяснила: мне велено молчать, Надь. А я, поскольку теперь снова на службе, приказы не обсуждаю.
— Гадина ты.
— От гадины слышу. Потерпи. Сам все расскажет.
— Ага. Через полгода, когда ему снова потрахаться со мной приспичит.
Молчит. Никак на мое нытье не реагирует. И, насколько я ее знаю, так и будет молчать. Кремень, а не женщина…
* * *
Отпуск наш, не задавшийся так страшно, приходится прервать. Любку вызывают на службу — отчитываться. Загрустивший Сенцов, естественно, собирается ехать с ней. Ну а я что же? Тоже с ними… Не оставаться же одной в этой здоровенной халабуде. Я тут от страха помру. Все мерещиться что-то будет. Хотя Любка раз за разом убеждает меня в том, что все самое скверное уже позади.
Не могу не упрекнуть ее:
— Если и ты, и этот чертов Саша Тургенев знали, как будут развиваться события, чего же, суки, мне не сказали? Ну он-то ладно. Ему на меня всегда наплевать было. А ты-то, Крылова? Еще и по морде мне дала так, что у меня даже в ушах зазвенело…
— Прости. Я не хотела сильно. А что до того, чтобы тебя в наш заговор посвятить… Прости, но это моя вина. Он тебя сначала втягивать вообще не хотел, Надь. Но мы не знали, когда именно все может закрутиться, и вероятность того, что как раз ты можешь спровоцировать их на действия, была высока. Ему пришлось это принять. Потом он стал настаивать, что надо посвятить тебя в детали. И я ему запретила, Надь. Прости. Ты должна была на самом деле испугаться до чертиков, чтобы эти двое — и особенно Георгий Малютин — поверили в нашу с Александром Сергеевичем игру… Супруга-то его — так, ерунда, а он-то профессионал… Сам игрок, каких поискать…
— Все бы вам играть…
В ответ слышу уже изрядно надоевшее: «Так было надо, Надь».
— Ловля крупной рыбы на живца — дело непростое… И все, не приставай. Сказала же — мне велено молчать.
И ведь молчит! И Саша, в своем амплуа. Исчез. Растворился в мировом эфире. А может снова в Лондон уехал… Или в Вашингтон… Нефть продавать или пшеницу покупать… Или чем он там обычно занимается?..
* * *
В Москве неожиданно понимаю, что вплотную подступил Новый Год. Мне звонят мои старшие дети и спрашивают можно ли им встретить его вместе со мной. Я конечно «за». Тем более, что на этот раз Петька планирует привезти с собой жену и свою новорожденную дочь. Мою внучку. Даже не верится, что я стала бабушкой!
Вспоминаю свою собственную бабушку — седые волосы, стриженные под каре и неизменно зачесанные ото лба коричневой пластмассовой гребенкой, цветастое ситцевое платье, которое она обычно носила летом на даче, пальцы измененные артритом… Смотрюсь в зеркало. Как та бабушка не похожа на эту, которую вижу в зеркале перед собой. Та растила огурцы и полола морковку. Эта все о какой-то любви мечтает. Кретинка наивная!
Новогодний стол в нашем семействе по традиции всегда избыточно богат. Чтобы потом получились долгие, почти на все праздники «доедалки». Готовка, как обычно, доставляет мне удовольствие. И успокаивает. И примиряет с жизнью. Варю холодец. Режу салаты. Запекаю в духовке баранину с розмарином и черносливом. Мальчишки прибывают нарядные и немного торжественные. Впереди всех следует Петькина жена Маргарет с крохотной Линдой на руках. Начинается суета. Я причитаю над Линдой. Маргарет воркует с Данькой. Мальчишки сидят и смотрят на нас со снисходительным высокомерием мужчин, вынужденных сносить женскую глупость.
Садимся за стол, чтобы проводить старый год. Слава богу, он закончился. Таких, как этот, у меня не было, пожалуй, никогда. Столько всего — и хорошего, и плохого… Но по традиции вспоминаем по очереди только хорошее. Мальчишки говорят о своих достижениях и удачах. Слушаю их, и на душе так тепло… Я так ими горжусь. А они, как выясняется, мной.
— Ты, мамусечка, у нас железная леди. Маргарет Тетчер отдыхает. Из таких передряг выбралась — будь здоров. А какого нам братишку спроворила!
Митька уходит на лестничную клетку покурить, пока есть еще немного времени до того, как Кремлевские куранты начнут отсчитывать последние секунды уходящего года. Я же иду на кухню, чтобы согреть детское питание для своего сына и своей внучки. Чудно все-таки! Невольно смеюсь. А когда возвращаюсь с бутылочками в руках, обнаруживаю у себя в гостиной самого настоящего Деда Мороза.
Шарик-Бобик так и скачет у его ног, тяжеловесно топая своими лапищами по паркету. Что это с ним? Этот трус обычно посторонних людей облаивает, а этого так и норовит лизнуть… Мои старшие дети, включая Маргарет, разглядывают гостя со смесью веселого удивления и недоверия. На моем лице, наверняка, то же самое выражение. Это что еще такое?..
— Дедушка, а вы часом дверью не ошиблись? — это Витька как всегда первым решает расставить точки над «i».
Петька переглядывается с Митькой:
— Мить, ты его где вообще взял?
— На лестнице. Курил, а тут он.
— Странный какой-то… Дед Мороз, вы как, трезвый? Буянить и лицом в салат падать не будете?
— Не буду, — отвечает гость голосом Саши Тургенева.
И говорит он это, надо признать, очень сварливо. Не любит мой случайный любовник в дурацкие положения попадать. Злят они его. Ишь ты…
Мальчишки продолжают веселиться, а я, разом ослабев, опускаюсь на стул. Что Саше надо здесь в такое-то время?
— Надь… Я… Я никак не рассчитывал, что ты… не одна. В общем… — сбивается, нервно дергает себя за искусственную дедморозью бороду, а потом и вовсе стаскивает ее с себя вместе с париком и шапкой, заодно рукавом своего красного халата вытирая взмокший лоб. — В общем, прости, если помешал.
Мои мальчишки тут же замолкают, таращась на него во все глаза. Похоже не узнала его только Маргарет, которая вообще уже давно ничего не понимает — говорим-то по-русски! — и только переводит округлившиеся глаза с Петьки на Витьку, с Витьки на Митьку, а с них всех на меня.
— Ты не помешал. Я… Я рада, что ты наконец-то пришел…
— Я не мог раньше.
Пожимаю плечами, как и всегда. А потом отворачиваюсь, чтобы поставить на стол остывающие бутылочки. Хотела бы я знать, что все это значит? А значить ведь может все… Или ничего…
— А Новый Год-то почти что наступил, — голосом тетки из кинофильма «Гараж», которая все переживала, что ветчина у нее позеленела, сообщает верный себе Витька.
Начинается суета. Петька и Митька одновременно бросаются к столу, чтобы открыть шампанское, в итоге сталкиваются лбами и принимаются орать друг на друга. В кресле, из которого устроили временную кровать Линде, доносится трубный рев — молоко-то для нее я только согрела, но Маргарет так и не отдала. Все это будит в соседней комнате Даньку, который тоже начинает издавать недовольные требовательные крики, явно настраиваясь заорать всерьез. Маргарет хватает бутылочку и бежит к Линде, я устремляюсь к Даньке. Изрядно взболтанное шампанское в руках у Петьки едва ли не взрывается, орошая потоками пены стену и занавески на окне. Натекшую на пол лужу тут же принимается вылизывать подсуетившийся Шарик-Бобик. Содом и Гоморра! Что о нас подумает высокий гость?.. Еще, не ровен час, испугается и сбежит… Подхватываю Даньку на руки и возвращаюсь к обществу. Витька тут же всовывает мне в руку бокал шампанского. Ищу глазами Сашу. Вот он, бедолага, забился в угол. Уже без дедморозовского халата и без мешка, но зато, как и все, с шампанским в руке.
Куранты ударяют в последний раз. Мы судорожно пьем — Маргарет даже давится, и Петька принимается хлопать ее по спине. Уф! Успели. Теперь, когда общее безумие схлынуло, пора вспомнить о том, что истинная хозяйка никогда не должна терять присутствия духа.
— Прошу к столу.
Все начинают шумно отодвигать стулья и рассаживаться. Один Саша медлит. Смотрю на него. Он на меня.
— Надеюсь это приглашение незваных гостей тоже касается?
Киваю скованно, все еще не понимая, чего мне ждать от его появления. Он же, как обычно, никакого смущения не испытывает. Усаживается и окидывает стол жадным взглядом.
— Все эти штуки так пахнут! А я последний раз ел… — смотрит на часы и внезапно смеется. — Черт! В прошлом году!
Как только мы принимаемся есть, всё как-то сразу налаживается. Уходит жестокая неловкость первых минут, когда все мои поняли, кто именно к нам пожаловал. Правда нет-нет, да ловлю быстрые взгляды сыновей, которые сначала вопрошают меня, а потом стремительно выстреливают в нового гостя. Понять эмоциональную насыщенность этих взглядов не сложно: не в каждую семью под Новый Год является один из тех, кого принято называть «первыми лицами страны», вырядившийся к тому же Дедом Морозом.
Саша упорно делает вид, что взглядов этих не замечает. А может и правда так — наверно, привык уж быть в центре всеобщего внимания. Ест так, что за ушами трещит, пьет весьма сдержанно, а потом откинувшись на спинку стула некоторое время старательно таращит глаза, но сон его, видимо, в конце концов побеждает.
Когда мальчишки уходят на лестницу составить компанию курящему Митьке, а я отправляюсь на кухню, чтобы загрузить в посудомойку первую партию посуды, он просто исчезает. Сначала пугаюсь, что непутевый любовник мой в очередной раз сбежал. Но потом обнаруживаю его в той комнате, где уже спит Данька — расслабленно вытянувшимся на моей кровати поверх покрывала. Глаза закрыты. Дрыхнет?!! Наглец! Нет ну какой наглец! Качаю головой и, помедлив, все-таки накрываю Сашу пледом. Тут оказывается, что заснул он еще не до конца. Приоткрывает глаз, перехватывает мою руку, быстро целует и просит сонно:
— Можно, я посплю немного? Устал я, Надь, как собака. Разбудишь меня, когда все твои уйдут?
— Ладно.
— Только обязательно разбуди. Сразу. Мне тебе кое-что сказать нужно…
Это точно. Сказать и объяснить ему мне много чего надо. Ну да, так и быть, подожду еще немного. После того, как я ждала его столько времени, пара-тройка часов погоды не сделают.
Мальчишки мои встречают меня все теми же вопросительными взглядами.
— Спит.
— О-фи-геть… А Президент с Премьером к тебе тоже наведываются? Ну, вздремнуть немного…
— Вить, иди к черту.
— Нет, а что такое? Ну негде людям поспать — все радеют о государстве, вот и поиздержались… Теперь приходится по гражданам побираться: дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде…
Все принимаются шикать на моего старшего сына, нервно косясь на дверь во вторую комнату. Но Витька не успокаивается.
— Ну что вы расшипелись-то? По-моему, это наглость — явиться в гости и, наевшись, залечь спать.
— Да ладно, Вить, все же понятно. Мужик пришел к нашей мамусечке. А тут нас — целый кагал…
— Он к тебе часто приходит… поспать?
Наконец до кого-то доходит:
— Он твой любовник что ли?!!
С каждой фразой сержусь все больше. А потому рублю с плеча, разом прекращая куриный переполох, который устроили мои дети.
— Он отец Данилы. И все, хватит! Человек просто очень устал. И не надо больше никаких домыслов и никакого ерничанья по этому поводу. Тема закрыта. Виктор, наливай.
Сидят они еще часа три, наверно. Впервые в жизни остро хочу, чтобы мои любимые дети, включая Маргарет и Линду, поскорее ушли бы… Неловко это осознавать, но слишком велико желание остаться с Сашей наедине и все-таки услышать то, что он хочет мне сказать. Наконец, выкатываются, угрожая вечером явиться на доедалки.
Удивляюсь:
— А как же отец? Вы же сегодня, вроде…
— Не-ет. Ты не знаешь что ли? Он сейчас в Лондоне. Так что мы с ним рождество католическое праздновали. С ним, и с родителями Маргарет. А потом уже сюда, к тебе поехали.
— В Лондоне?
— Ну да. Он со Светланой развелся и уехал. По-моему, собирается там жить.
Вот это новость! О причинах развода спрашивать как-то неловко, да и догадаться можно… Так что интересуюсь другим:
— А как же его бизнес?
— Так у него в последнее время какие-то дикие проблемы начались. Выяснилось вдруг, что земля, на которой его завод построен, куплена с нарушением каким-то. Еще там что-то такое с налогами…
Кошусь на комнату, в которой безмятежно спит Саша. Очень уж все это похоже на то, что и чиновникам, и налоговой, которые до этого момента никаких нарушений в деятельности моего мужа не видели, сильно посоветовали обратить на него пристальное внимание… Велик и могуч в нашей стране административный ресурс!
— Он что же вроде Чичваркина или Березовского сбежал от отечественного правосудия, как известно, самого справедливого в мире?
— Нет, ну что ты. Там все не до такой степени… Максимум речь шла о штрафах… Но ему четко дали понять, что с его бизнеса теперь глаз не спустят. Ну, он плюнул, объявил о продаже своих предприятий и отбыл в заграничное турне.
Мальчишки уезжают, а я решительно иду в комнату, в которой дрыхнет этот вершитель судеб всех без исключения людей в нашей чертовой стране. Даже храпит негромко, но умиротворенно. А вот Данила напротив не спит. Увидев меня тут же демонстративно выплевывает пустышку, принимается гукать и как-то особым способом складывать губки, высовывая розовый язычок. Готовится есть. Ох и не дурак он у меня по этой части! Подхватываю его на руки и выношу из комнаты. Придется разговор с Сашей немного отложить…
Когда возвращаю Даньку в кроватку сытого и сонного, как раз просыпается и второй мужчина моей жизни. Поднимает голову с торчащим справа вихром. Вид недовольный до крайности. Смотрит на часы и снова с тяжким стоном падает на подушки.
— Надь, а можно я еще посплю? Что-то я никак прийти в себя не могу.
— Спи. Только тогда ложись по-человечески.
— А я как лежу? По-нечеловечески?
Поднимает голову, корчит страшную рожу и снова утыкается лицом в шелк покрывала.
— Раздевайся, а я расстелю кровать.
— А все уже ушли, да?
— Да.
— Круто.
Поднимается и начинает расстегивать штаны. Потрясающая личность. Действительно законченный, цельный ничем не замутненный прагматик… Снимаю покрывало. Взбиваю подушки, отдергиваю в сторону уголок одеяла с той стороны, с которой обычно спал Игорь… Черт! Ну и что теперь смущаться-то? Да, привыкла я спать слева. И привыкла, чтобы кровать была большой, с кучей подушек и здоровенным двуспальным одеялом. Когда еще была замужем, главный кайф наставал, когда Игорь выкатывался на работу, и вся кровать оказывалась в моем полном распоряжении. Можно было улечься хоть поперек, хоть звездой. Так и делала, наслаждаясь при этом необычайно… Было так приятно… Круто, как говорит один знакомый вице-премьер…
Саша, скинув с себя все до нитки, укладывается под одеяло и блаженно вздыхает. После сует нос в подушку.
— Здесь все пахнет тобой.
В очередной раз смутившись, предлагаю перестелить белье. Но он отказывается, сказав при этом только одно слово:
— Балда…
Проверяю Даньку. Глазки у него уже совсем сонные. Еще пять минут и заснет. Оставляю бессменно горящий ночник и ухожу на кухню. Надо доубрать со стола и во второй раз загрузить посудомойку. После в душ и… И что? В моей кровати спит совершенно чужой мне человек. Очень любимый, несмотря ни на что, но по-прежнему совершенно чужой… Ладно, все это — лирика. Не ложиться же мне на коротковатом диванчике в гостиной! Так что надо задвинуть внезапно возникшую неловкость куда подальше и потихонечку, чтобы никого не ровен час не разбудить, забраться под одея-я-яло…
Вроде, получилось. Но как только я осторожненько поворачиваюсь на бок, спиной к спящему в моей кровати мужчине, он тут же протягивает руку, обхватывает меня за талию и придвигает к себе. Сначала утыкается мне носом в затылок, потом ощупывает мою ночную рубашку. Новую. Ни разу не одеванную…
— Ты любишь спать в одежде?
Отвечаю честно:
— Терпеть не могу.
— Тогда для чего напялила эту штуку?
— Тебя стесняюсь.
— Все-таки ты балда…
Берется за меня и как-то очень ловко выпутывает из моего ночного одеяния. Потом устраивает поудобнее и наконец-то вроде бы угоманивается. В тишине и неподвижности проходит по-моему целых секунд тридцать, может быть даже сорок. Потом:
— Черт. Черт! Черт!!
Смеюсь. Объяснять мне ничего не надо — он прижал меня к себе достаточно тесно, чтобы причина этих его тройных чертей была мне совершено ясна. Как видно, не все части его длинного поджарого тела готовы перейти ко сну. Некоторые, напротив, предпочитают начать действовать.
— Надь, ну что такое? Все через пень колоду. Думал: приду, скажу тебе, что хотел, а уже потом…
— Скажи сейчас.
— Ты что? — даже пугается. — Не-ет. Нет! Давай, говорить мы будем утром, а кое-что другое сделаем уже сейчас.
— Концепция в очередной раз поменялась?
— Ага.
Не могу сказать, что мне эти перемены неприятны…